Я вдруг пугаюсь, что она сбежит из-за моей откровенности, и еще лучше понимаю, до чего мне хочется, чтобы она осталась.
– Но это же не проблема, правда? – торопливо спрашиваю я. – Такие срывы бывают у него нечасто – я про буйство. Примерно раз в месяц. На меня он никогда не нападает, разве что швыряется вещами. Думаю, это он скорее от отчаяния.
Сиделка кивает, хорошо меня понимая.
– Ничего страшного, – говорит она. – Такое бывает сплошь и рядом. Немудрено испугаться, но когда умеешь с этим справляться, то все в порядке. Вы прочтете в моих рекомендациях, что у меня богатый опыт ухода за пациентами с болезнью Альцгеймера. Хорошо понимаю ваши переживания. Доверить уход за любимым человеком постороннему очень трудно, остается надеяться, что посторонней я для вас останусь ненадолго.
Все это звучит как хорошо заученная речь, и все же я без промедления решаю ее нанять.
– Показать вам дом? – спрашиваю я. – Боюсь, это будет нелегкое испытание, я уже перестаю справляться с хозяйством. – Я виновато улыбаюсь, но она машет рукой, отметая мои страхи. С каждой минутой она все больше мне нравится. – Комната отца наверху, – продолжаю я, – но есть еще комната внизу, можно будет переселить его туда, когда он не сможет пользоваться лестницей. Мы уже позаботились о кое-каких приспособлениях, установили перила на лестнице и в ванной. Вы все сами увидите. Если захотите, устрою вам знакомство с папой.
Она смотрит на меня с широкой доброй улыбкой.
– Было бы чудесно, – говорит она.
3
3
Энни мечтает сбежать во Фринтон-он-Си. Она никогда не бывала в этом симпатичном приморском городке, но ее мать однажды получила оттуда открытку, и Энни понравился запечатленный на ней вид. Открытка несколько недель красовалась на камине в лучшей комнате, а Энни до одури глазела на нее, мечтая, как затеряется среди рядов пляжных домиков. Ей особенно полюбился один из них, фисташково-зеленый. Она фантазировала, что в этом домике стоит кроватка с розовым атласным одеяльцем, рядом с кроваткой – лошадка-качалка, на окнах полосатые занавески, которыми можно отгородиться от мира. Таким ей хотелось видеть свой дом.
Открытка стояла у старинных бронзовых часов, пока отец Энни не схватил ее в разгар очередной ссоры и не порвал на четыре части. Энни хотела его остановить, объяснить про кроватку и про лошадку-качалку. Но проще было не мешать ему рвать открытку. Она уже начинала привыкать к тому, что ее мечты часто будут оказываться в мусорной корзине.
Она сказала своей сестре Урсуле, что собирается сбежать, но та подняла ее на смех. Какое еще бегство? Куда? Энни пришлось рассказать про пляжный домик во Фринтоне-он-Си. Урсула ненадолго пришла в замешательство. Что еще за безопасное место, известное Энни, но не ей? Но потом она опять засмеялась, потому что была старше и знала про все на свете, и у Энни хлынули слезы горького разочарования. Больше она не заговаривала о Фринтоне: приберегала его в памяти на тот экстренный случай, когда все станет из рук вон плохо.
Конечно, о бегстве не может быть речи, ведь Энни всего десять лет, это лишь глупая мечта. То ли дело тринадцатилетняя Урсула, у нее больше шансов сбежать, но она не жаждет свободы так, как Энни. Когда дело становится совсем худо, Урсула уходит в свою комнату и рисует, пока не минует опасность. Со временем Энни догадалась, что Урсула нашла, куда бежать, – в свое искусство. Самой Энни приходится полагаться на фантазии. Увы, ее внутренний мир – ненадежный друг: иногда он принимает ее сторону, но чаще она вынуждена блуждать по его закоулкам, забредая в неведомые тупики.
Сейчас Энни сидит в кухне семейного дома в лондонском Ист-Энде и чистит на ужин картошку. Нож тупой, шкурка норовит упасть не туда, кажется, что картофелин, которые предстоит очистить, становится не меньше, а больше, как будто кто-то исподтишка подбрасывает их в кастрюлю. Энни запускает руку в холодную грязную воду, вылавливает очередную картофелину, ищет на ней глазки и зеленые пятна, но не находит ни того, ни другого. Уже взяв на изготовку нож, она слышит, как открывается входная дверь, и смотрит на часы на стене кухни. Они показывают только половину пятого. Он вернулся раньше обычного. Энни опускает голову и начинает орудовать ножом в ускоренном темпе. Ей слышно, как он ходит по дому, бросает ключи в вазу на столике в прихожей, вешает пальто, открывает дверь в гостиную. Она знает, что следующая на очереди – кухня. Она торопливо срезает шкурку, та получается слишком толстой, а это чревато наказанием.
Дверь распахивается, и вот перед ней он, ее отец: низкорослый, плотно сбитый человек с густыми рыжеватыми волосами, уложенными при помощи бриолина плотными волнами. Он – сама массивность, прочность.
– Привет, милая, – произносит он. – Что на ужин?
По его тону Энни понимает, что на этот раз пронесет, и позволяет себе немного расслабиться, хотя на всякий случай следит за отцом. Он неподвижно стоит в двери, обнажив в широкой улыбке желтые от табака зубы.
– Яичница с жареной картошкой, папа, – отвечает она. – Я как раз ее чищу.
– Молодец, – хвалит он ее, и ей это нравится. Несмотря ни на что, она жаждет его одобрения.
– Где твоя мать? – спрашивает он без намека на раздражение, и ей становится еще спокойнее.
– Еще не вернулась с работы, – отвечает Энни. – Урсула пошла купить еще яиц.
– Молодец, – повторяет он. – Будь умницей, сделай старику папочке чашку чая.
Покидая кухню, он ослабляет узел галстука, что обозначает завершение этой части его дня. Энни послушно кивает и откладывает нож, чтобы налить чайник. Грязная вода брызжет на ее кофточку, оставляя на синей ткани бурые потеки. Она даже дышать перестает, но отец уже отвернулся и не видит непорядка. Энни в панике ищет решение, способ не допустить появления пятен. Пожалуй, она отнесет ему чай в жакете, так он ничего не заметит. Она с трудом водружает тяжелый полный чайник на конфорку и осторожно ее зажигает. Тут хлопает дверь, это вернулась Урсула.
– Старый жулик в лавке на углу опять пытался продать мне треснутые яйца. Воображал, что я не замечу. Но я всегда начеку. «Хоть я и молоденькая, – говорю я ему, – но не дура. Дайте-ка мне полдюжины ваших лучших яиц. И чтоб ни одного треснутого!» Он, верно, думает, что я только вчера родилась.
– Папа дома, – предупреждает Энни сестру, чтобы та говорила потише, но Урсулу трудно унять. Она оставляет на столе свою покупку и горсть мелочи. – Ничего, он в себе, – добавляет Энни.
Урсула пожимает плечами – мол, какое ей дело, в себе ли их отец. Но морщится, когда снимает пальто, чтобы повесить его на крючок на задней двери, и Энни это замечает.
– Еще болит? – тихо спрашивает она. Урсула недовольно хмурится, и Энни уже готовится к новым неприятностям, но в этот раз Урсула решает сменить гнев на милость.
– Ничего страшного, – отвечает она. – Так, самую малость.
– Может, лучше сказать маме? Вдруг перелом?
Недовольная гримаса возвращается так же быстро, как пропала.
– Что толку ей жаловаться? – Слова летят изо рта старшей сестры, как раскаленный жир со сковородки. – Само пройдет, – говорит она уже спокойнее. – Болит, если неудачно повернуться. Заживет, просто нужно время.
– Можно рассказать кому-нибудь в школе, – не отстает Энни. – Миссис Уильямс советует обращаться к ней, если нас что-то беспокоит.
– Это для младших классов. В средней школе все иначе, там всем плевать, у всех свои проблемы. Да не волнуйся ты, Энни, говорю же, пройдет. Подумаешь, невелика беда. Главное, не попадаться ему под руку. Ты займись картошкой, а я накрою на стол.
– Он хочет чаю, – говорит Энни.
Урсула опять хмурится, и Энни становится страшно, что сейчас будет взрыв, но сестра берет себя в руки.
– Предоставь это мне, – произносит она сквозь стиснутые зубы.
Энни выуживает из бурой воды недочищенную картофелину и уверенными движениями возобновляет прерванную работу, не поднимая головы.
4
4
– Так ты думаешь, что сиделка – это то, что тебе нужно? – спрашивает меня под конец недели Бет, когда мы с ней встречаемся за чашечкой кофе в нашем любимом кафе в Илкли. Бет – моя лучшая подруга, мы с ней неразлучны с младшей школы, и я доверяю ей как самой себе. Мы вместе справлялись со всеми трудностями взросления, у нас много общих воспоминаний. Может прозвучать высокопарно, но она заменила мне сестру, которой у меня никогда не было.
Кафе прячется в закоулках, о нем знают только местные жители. В его декоре преобладают приглушенные серые тона, столики и стулья самые разномастные. Толстые стекла высоких окон вечно затуманены из-за пара от кофемашин и дыхания посетительниц. Спертый воздух пропитан ароматами жареных кофейных зерен и вкусных кексов.
– Полагаю, да, – отвечаю я, мысленно представляя нашу сиделку. – У нее соответствующий опыт, она по-хорошему прагматична, и она мне нравится. Думаю, у нас взаимная симпатия.
– У нее есть имя? – спрашивает Бет. – Нельзя же постоянно называть ее сиделкой.
– Анджела Партингтон, – говорю я. – Но у меня язык не поворачивается называть ее Анджелой, это как-то неуважительно. А «Партингтон» – язык сломаешь.
– Что-нибудь придумай, – советует Бет и в задумчивости морщит нос. – Может, миссис Пи? Дистанция соблюдена, но все-таки не так официально, как по фамилии.