– Дай я поменяю тебе ночную рубашку.
Либ вынула из ящика чистую рубашку.
Девочке никак было не справиться с маленькими пуговками, и Либ пришлось самой их расстегнуть. Снимая ей рубашку через голову, Либ затаила дыхание при виде многочисленных коричневых пятен на коже, а также красновато-голубых пятнышек, напоминавших разбросанные монеты. К тому же новые синяки в разных местах, как будто ночью девочку избивали невидимые враги.
Когда Анну одели и, чтобы унять дрожь, завернули в две шали, Либ уговорила ее выпить чайную ложку воды.
– Еще наволочку, Китти, пожалуйста, – позвала она из-за двери.
У горничной руки были по локоть в ведре с посудой.
– У нас больше нет, но я могу отдать девчушке свою.
– А как же ты?
– Найду что-нибудь к вечеру. Не важно. – Тон у Китти был безрадостный.
– Ну хорошо, – замялась Либ. – Можно еще что-нибудь мягкое, чтобы положить сверху?
Горничная утерла бровь багровой рукой:
– Одеяло?
– Мягче одеяла, – сказала Либ.
Она стащила с кровати три одеяла и сильно встряхнула их. «Положили на его кровать все одеяла, какие нашлись в доме», – сказала как-то Розалин О’Доннелл. Должно быть, это кровать Пэта, дошло вдруг до Либ. Других кроватей, помимо той, что стояла в закутке, где спали родители, в доме не было. Потом сорвала засаленную нижнюю простыню, обнажив чехол матраса, и увидела несмываемые пятна. Стало быть, Пэт умер именно здесь, остывая в теплых объятиях младшей сестры.
Сидящая на стуле Анна съежилась, почти исчезла, как перчатки из Лимерика в скорлупе грецкого ореха. Либ услышала доносящиеся из кухни резкие голоса.
Через четверть часа в комнату влетела Розалин О’Доннелл с наволочкой и овчиной, которую она позаимствовала у Коркоранов.
– Как тихо сегодня утром, соня!
Она взяла в свои руки опухшие руки дочери.
Как может эта женщина называть соней дочь, впавшую в летаргию? Разве она не видит, что Анна тает как свеча?
– Ну ладно. Как сказано в пословице: мать понимает то, о чем молчит ребенок. А вот и папа.
– С добрым утром, детка, – с порога произнес Малахия.
Анна откашлялась:
– С добрым утром, папочка.
Он подошел и погладил ее по волосам:
– Как ты сегодня?
– Довольно хорошо, – ответила она.
Он кивнул, как будто был удовлетворен.
Бедняки живут одним днем, так ведь? – думала Либ. Не в силах управлять обстоятельствами своей жизни, они учатся избегать лишних тревог, не заглядывая в будущее.
Или же двое этих преступников в точности знают, что делают с дочерью.
Когда они ушли, Либ снова застелила постель на двух матрасах и положила под нижнюю простыню овчину.
– Прыгай обратно и полежи еще немного.
«Прыгай» – курьезное слово, если учесть, что Анна с трудом заползла в постель.
– Мягко, – пробормотала девочка, похлопывая по рыхлой поверхности.
– Это чтобы не было пролежней, – объяснила Либ.
– Как у вас получилось начать сначала, миссис Либ? – спросила Анна тихим скрипучим голосом, и Либ наклонила голову набок. – Когда вы стали вдовой. Вы сказали: «совершенно новая жизнь».
Либ поразило, что девочка способна подняться над собственными страданиями и даже интересуется ее прошлым.
– На востоке разразилась ужасная война, и я захотела помочь больным и раненым.
– И вы это сделали?
Мужчины блевали, пачкали белье, плевались, протекали, умирали. Мужчины Либ, которых поручила ей мисс Н. Иногда они умирали у нее на руках, но чаще, когда она бывала в другом помещении, размешивая кашу или сворачивая бинты.
– Надеюсь, я помогла некоторым из них. Хоть чем-то. – По крайней мере, Либ находилась там. Она старалась. Насколько это было важно? – Моя наставница говорила, что там настоящая преисподняя и наша задача хоть ненамного приблизиться к небесам.
Анна кивнула, словно это само собой разумелось.
Либ записала:
Она вновь обратилась к книгам, листая их, пока не нашла то, что ей было нужно. Либ ожидала, что Анна спросит ее, что она делает, но нет. Девочка лежала не двигаясь и следя глазами за пылинками, пляшущими в лучах утреннего света.
– Хочешь еще загадку? – наконец спросила Либ.
– Да.
– Недвижно я стою, – шепотом повторила Анна. – Два тела…
Кивнув, Либ ждала.
– Сдаешься?
– Минутку.
Либ следила за секундной стрелкой своих часов.
– Ответа нет?
Анна покачала головой.
– Песочные часы, – сказала Либ. – Время течет, как песок в стеклянной колбе, и ничто его не замедлит.
Девочка равнодушно взглянула на Либ.
Либ придвинула стул ближе к кровати. Настало время для битвы.
– Анна, ты внушила себе, что Бог выбрал тебя из всех людей на земле и повелел тебе не есть? – (Анна перевела дыхание, чтобы ответить.) – Выслушай меня, пожалуйста. В твоих священных книгах полно указаний к прямо противоположному. – Либ открыла «Сад души» и нашла отмеченную ею строчку. – «Взирай на свою пищу и питье, как на лекарство, потребное для здоровья». Или здесь, в Книге псалмов. – Она пролистала несколько страниц. – «Я поник, как трава, и сердце мое ослабло, ибо я позабыл вкусить хлеба». А как тебе вот это? «Ешь, пей и веселись»? Или эта строчка, которую я постоянно слышу от тебя: «Хлеб наш насущный дай нам на сей день».
– Не настоящий хлеб, – пробормотала Анна.
– Живому ребенку нужен настоящий хлеб, – сказала Либ. – Иисус накормил хлебом и рыбой пять тысяч человек, верно?
Анна с трудом сглотнула, словно в горле у нее застрял камень.
– Он проявил милосердие, потому что они были слабыми.
– Ты хочешь сказать, потому что они были людьми. Он не говорил: «Забудьте о своем желудке и слушайте Мою проповедь». Он дал им обед. А на Тайной вечере Он преломил хлеб вместе с учениками, верно? Что Он им сказал, каковы были точные Его слова?
Очень тихо:
– «Берите и ешьте».
– Вот!
– Как только Он освятил его, хлеб перестал быть хлебом, он превратился в Него, – торопливо проговорила Анна. – Как манна. – Она погладила кожаный переплет псалмов, словно книга была кошкой. – Несколько месяцев меня кормили манной небесной.
– Анна!
Либ чересчур резко потянула книгу к себе, и она упала на пол, а драгоценные карточки рассыпались в разные стороны.
– Что случилось? – Розалин О’Доннелл просунула в дверь голову.
– Ничего, – ответила Либ, стоя на коленях с бьющимся сердцем и собирая картинки.
Жуткая пауза.
Либ не хотела поднимать взгляд, чтобы не встретиться с глазами женщины, обнаружив свои чувства.
– Все хорошо, детка? – спросила Розалин у дочери.
– Да, мама.
Почему Анна не сказала, что англичанка бросила на пол ее книгу и принуждала ее прервать пост? Тогда О’Доннеллы наверняка написали бы жалобу на Либ и ее отправили бы паковать вещи.
Анна ничего больше не сказала, и Розалин удалилась.
Когда они остались одни, Либ поднялась и положила книгу на колени девочке, а карточки сложила в стопку.
– Прости, что они не на своих местах.
– Я знаю, где они должны быть.
Толстыми пальцами, еще не потерявшими проворства, Анна засунула каждую карточку в нужное место.
Либ напомнила себе, что вполне готова потерять эту работу. Разве Уильяма Берна не уволили в шестнадцать лет за рассказанную им нелицеприятную правду о голодающих земляках? Вероятно, это помогло его становлению как личности. Не так важна была сама потеря, как то, что он пережил ее, осознал, что возможно потерпеть неудачу и начать все сначала.
Анна глубоко вздохнула, и Либ различила еле слышный хрип. Жидкость в легких, подумала она. А это означало, что времени осталось мало.
– Послушай меня, пожалуйста. – Она чуть не добавила «дорогое дитя», но то был ласковый язык матери, а Либ надо говорить просто. – Пойми, что тебе делается хуже.
Анна покачала головой.
– Здесь больно?
Либ наклонилась и нажала на ее живот в том месте, где он выдавался сильней всего.
Лицо ребенка свело от боли.
– Прости, – сказала Либ не совсем искренне. Она сняла с Анны ночной колпак. – Взгляни, сколько волос ты теряешь каждый день.
– У тебя на голове все волоски наперечет, – прошептала девочка.
В глазах Либ наука обладала волшебной силой. Если бы кто-нибудь мог разрушить чары, в плену которых находилась эта девочка.
– Наше тело – нечто вроде машины, – начала Либ, стараясь воскресить в памяти назидательный тон мисс Н. – Пищеварение – это сжигание топлива. Без топлива тело разрушит собственные ткани. – Усевшись, она вновь положила ладонь на живот Анны, на этот раз бережно. – Это печь. Пища, которую ты съела в тот год, когда тебе исполнилось десять, и то, насколько ты в результате выросла, – все было израсходовано за последние четыре месяца. Подумай о том, что ты съела в девять, в восемь. Все уже превратилось в золу. – Она с тяжелым чувством отсчитывала время вспять. – Когда тебе было семь, шесть, пять. Каждая трапеза, появившаяся на столе благодаря тяжелому труду твоего отца, каждый кусок, приготовленный твоей матерью, теперь расходуется сжигающим тебя ужасным пламенем. – Анна в четыре, три – до того, как произнесла первое предложение. В два года, один. Весь путь вспять к первому дню, когда ее впервые приложили к материнской груди. – Но машина не может долго работать без подходящего топлива, понимаешь?