А потом появился Том. Я испытала такое огромное облегчение, что даже не возмутилась, что он так задержался. Он не извинился за опоздание, лишь объявил, что умирает от жажды. Спросил, что я пью, и сам же ответил на свой вопрос:

– А, джин! Мамина погибель. «Давай-ка напьемся с тобою вдвоем», да?

Никакого раскаяния не было и в помине, и я уже начала сомневаться, не ошиблась ли я сама насчет времени нашей встречи. Хотя, наверное, все объясняется проще: в богемных кругах, где, несомненно, вращался Том, пунктуальность считается безнадежно «мещанским» качеством. Но я не буду вести себя как мещанка. Ребекка Смитт – не мещанка. Главное, что он пришел. Наше свидание не сорвалось, и теперь у меня есть защита как от нежелательных знаков внимания в исполнении грубых валлийцев, так и от жалостливых взглядов веселой компании за соседним столом.

Когда Том отошел к барной стойке, я отпила еще капельку джина. Я очень редко пью алкоголь, мама всегда называла его бесовским пойлом. Она и на пьяных мужчин смотрела с неодобрением, а пьяная женщина являлась для нее чистым воплощением упадка нравов и в ее глазах не заслуживала никакого сочувствия, поскольку сама навлекла на себя все несчастья. Мама не то чтобы совсем не брала в рот спиртного (убежденные трезвенники не менее подозрительны, чем запойные пьяницы), но, если ей приходилось выпить рюмку хереса на каком-нибудь светском мероприятии, она всегда говорила: «Мне немножко», – с непременным упором на первое слово и многозначительным взглядом в сторону моего папы. После маминой смерти папа стал позволять нам с Вероникой по крошечной рюмочке хереса на Рождество. Мне до сих пор не совсем ясно, как эта тошнотворная мерзопакость может быть связана с каким бы то ни было бесом.

Второй глоток оказался не таким противным, как первый, но мне все равно было не очень понятно, что заставляет людей добровольно вливать в себя эту гадость. Том вернулся за столик с пинтой пива для себя и – к моему вящему ужасу – вторым джин-тоником для меня. Он поставил напитки на стол и уселся напротив. Мы подняли бокалы и чокнулись.

– Ну, будем здоровы, – сказала я.

– Будем здоровы, – повторил он с такой интонацией, что сразу стало понятно: его рассмешил мой комично-старомодный тост. Я мысленно поздравила себя за нечаянную шутку. Том с такой жадностью присосался к пиву, словно весь день проработал в полях. Я исправно пригубила джин. Завершив эти подготовительные мероприятия, он поставил на стол наполовину опустевший бокал и наклонился поближе ко мне, как будто мы собрались плести заговор.

– Ну, что же, Ребекка Смитт. Расскажи мне о себе.

Он подпер подбородок руками и выгнул бровь. Волосы у него были темные и очень густые. На нижних костяшках пальцев кудрявились черные волоски. Если бы кому-то потребовалось описать его внешность полиции, в описании наверняка прозвучали бы слова «смуглый» и «волосатый». Я даже подумала, что в нем, наверное, есть немалая часть греческой крови.

Первым моим побуждением было промямлить, что рассказывать особенно нечего. Но Ребекка Смитт никогда не дала бы такой вялый ответ. Она лихо глотнула джина и сказала:

– Ну, ты уже знаешь, что я сумасшедшая.

– Да, как мартовский заяц.

– И апрельский, и майский. В общем, круглогодичный, – сказала Ребекка.

Я сама никогда не додумалась бы до такой остроумной реплики.

– Больше зайцев, хороших и разных! – объявил Том.

Я так и не поняла, то ли он продолжает просто шутить, то ли снова заигрывает. В разговоре возникла пауза. Обычно я заполняю такие неловкие паузы банальными замечаниями о погоде – просто, чтобы не молчать, – но Ребекка велела мне держать язык за зубами. Пусть Том сам изворачивается, чтобы поддержать разговор. Я потихонечку приступила ко второму бокалу джина. Его вкус уже не казался таким уж противным. Я закурила, прислонилась спиной к стене за банкеткой и медленно выдохнула дым.

– Но ты же не круглосуточно сходишь с ума, – сказал Том. – Чем еще ты занимаешься?

Поскольку прямой вопрос требовал прямого ответа, Ребекка принялась рассказывать о своей работе в театральном агентстве. Разумеется, она беззастенчиво приукрашивала действительность. Ее жизнь была бесконечной чередой премьер и вечеринок. Упомянув Лоуренса Оливье, она назвала его Ларри и сказала, что он просто душка. Буквально позавчера, сообщила Ребекка, она была на вечеринке в компании Ричарда Бёртона и Клер Блум, и они все курили «траву». Позже обычная вечеринка переросла в настоящую оргию, и Ребекка вернулась домой только под утро, чуть не заблудившись в Гайд-парке. Она говорила без умолку, делая паузы лишь для того, чтобы глотнуть джина. Когда поток ее бреда и джин в бокале иссякли, мне стало стыдно, что я имею какое-то отношение к этой женщине. Но ее речь, кажется, произвела впечатление на Тома. Мне снова подумалось, что он очень красивый мужчина. Его карие глаза блестели, словно подернутые влажной пленкой. Я заметила, что разбитная девица за соседним столом поглядывает на него с восхищением. Он был гораздо красивее обоих ее ухажеров.

Меня с детства учили, что хорошие девочки не пялятся на людей и не задают вопросов. Однако с возрастом я поняла, что, как минимум, последнее вовсе не так оскорбительно, как меня убеждали с младых ногтей. В некоторых ситуациях социального взаимодействия вопросы не только вполне допустимы, но и почти обязательны. Поэтому я не стала стесняться и спросила у Тома:

– А ты чем занимаешься? Расскажи о себе.

Он пожал плечами. Это был его характерный жест, который мог означать что угодно. Конкретно сейчас он означал: «Ну, это не так уж и интересно, но раз ты спросила…» Том рассказал, что родился в маленьком городке в местах, которые он называл Черной страной [11]. Его отец погиб на войне. Его мама работала школьной учительницей. У него есть две младших сестры. Когда ему было двенадцать, ему подарили дешевый, простенький фотоаппарат, и с тех пор он мечтал стать фотографом. Поэтому он и приехал в Лондон. Его нынешняя работа – отнюдь не работа мечты, он хотел заниматься совсем другим, но любая работа все-таки лучше, чем вообще никакой. Он спросил, видела ли я рекламу миксера от «Санбим». Не моргнув глазом Ребекка соврала, что видела в «Женском журнале». Он снова пожал плечами, на этот раз вроде бы пренебрежительно, но все равно было видно, что он гордится собой.

– Я делал им фотографии, – сказал он.

– Потрясающе, – отозвалась Ребекка.

– И для рекламы супов «Бонвиван».

Надо сказать, он меня впечатлил. Сама мысль, что я познакомилась с человеком, который фотографирует товары (пусть даже скучные консервированные супы) для рекламы в журналах, была очень волнующей.

– На следующей неделе у меня будет встреча по поводу съемок для журнала мод, – сказал он. – Там уже крутятся настоящие деньги.

– И красивые девушки, – игриво заметила Ребекка.

Том допил пиво. В пабе уже собралась настоящая толпа. Люди кружились, как на карусели. Гул разговоров оглушал. Том отодвинулся вместе со стулом и поднялся из-за стола.

– Повторим, – сказал он, указав пальцем на мой бокал. Это был не вопрос, а скорее утверждение. Впрочем, после второго бокала джин уже не казался таким отвратительным, как вначале. Возможно, со временем он мне даже понравится.

Пока Том ходил за напитками, я воспользовалась возможностью поправить макияж. Лицо, глянувшее на меня из зеркальца в пудренице, было не таким уж и жутким. Я растянула губы пошире и аккуратно нанесла помаду. Захлопнув пудреницу, я заметила, что один из парней за соседним столом наблюдает за мной. Ребекка одарила его ледяным взглядом, и он поспешил отвернуться.

Том вернулся, уселся за стол, отпил пива и слизнул пенные «усы» над верхней губой. Кончик его языка на миг задержался в уголке рта, а потом спрятался, как испуганный мышонок. Когда он снова заговорил, его голос звучал очень серьезно:

– Ну, и как он тебе?

Мне сразу стало ясно, кого он имеет в виду, но я сделала вид, будто не поняла.

– Кто?

– Бретуэйт, – сказал Том. – Великий и ужасный Коллинз Бретуэйт.

У меня было чувство, что меня обманули. Словно вся предыдущая беседа была просто вступлением, а теперь Том наконец подошел к настоящей причине, по которой пригласил меня на свидание.

– А почему ты спросил?

Том объяснил, что периодически видит Бретуэйта на улице.

– Любопытный тип. Чего только о нем не болтают.

– Например?

Том снова пожал плечами.

– Ну, в общем, все как обычно: женщины, пьянки, наркотики.

Ребекка состроила скучающую гримасу, словно все это ее нисколько не занимает.

– Если он тебе так интересен, то сходи к нему сам, – сказала она.

Том уставился в свою кружку. Он что-то пробормотал, но осекся на полуслове. Потом отпил пива.

– Что ты сказал? – спросила Ребекка.

– Да мне вроде как незачем к нему ходить.

– В смысле, ты не сумасшедший, как я?

– Ты тоже не сумасшедшая. Не настоящая сумасшедшая, – сказал он. – В смысле, сейчас это модно: ходить по всяким психотерапевтам и рассказывать о своих снах. Особенно, если психотерапевт – сам Бретуэйт.

– Он считает, что сны – это полная ерунда, – сказала я. Мне почему-то хотелось защитить Бретуэйта.

– Да? – оживился Том. Он явно хотел получить больше сведений. – А что для него не ерунда?

– Я не знаю. Но он действительно уникальный. Я таких еще не встречала. – Меня раздражало, что наш разговор отклонился куда-то в сторону, разрушив непринужденную дружескую атмосферу, установившуюся между нами. Я отпила еще джина. – Кажется, он тебя интересует даже больше, чем я.