– Если все бессмысленно, то какой смысл меняться? – спросила я.

Разговор становился все более интересным.

Бретуэйт поднялся со стула и принялся расхаживать по кабинету с наигранным раздражением.

– Я понял, в чем ваша проблема, Ребекка. Вы много думаете, но мало делаете. Вы сами себя искалечили.

– И что мне делать? – спросила я.

– Перестать ждать, что кто-то другой будет подсказывать вам, что делать.

Я ответила, что за пять гиней в неделю я все же могла бы рассчитывать на какой-то совет.

– Если я вам скажу прыгнуть под поезд, вы пойдете и прыгнете? – спросил он.

– Вы мне советуете прыгнуть под поезд?

– Я ничего вам не советую. Вы должны сами решать, что вам делать.

– А если я все-таки брошусь под поезд?

– Никуда вы не броситесь. Чтобы прыгнуть под поезд, нужна сила воли, а ее у вас нет.

– Я могу прыгнуть просто назло вам, – сказала я.

– А вам не кажется, что это будет пиррова победа?

Бретуэйт замер на месте и отодвинул стул в сторону, причем с такой силой, что уронил его на пол. Он уселся на пол вплотную ко мне, так что его грудь почти касалась моих колен.

– Забудем о смысле, – сказал он. – Жизнь – это не смысл. Это опыт.

Вельветовые бороздки на бедрах его брюк были заметно истерты. Уж при его-то почасовой ставке он мог бы позволить себе новые брюки.

– Представьте, что вы гуляете в парке, – мягко проговорил он. – Летний солнечный день. Вы идете вдоль берега озера Серпентайн. Ощущаете кожей солнечное тепло. Вы снимаете туфли. Трава приятно щекочет вам ноги.

Он говорил медленно, давая мне время прочувствовать каждый образ. Его голос звучал гипнотически.

– Вы покупаете мороженое. – Он изобразил пантомимой, как держит рожок. Потом высунул язык и лизнул воображаемое мороженое. Сделал мне знак повторить. Его лицо оказалось буквально в нескольких дюймах от моего. Я поднесла к губам руку, сжатую в неплотный кулак, и лизнула воздух над ней.

– Вкусно? – спросил Бретуэйт.

– Да, очень. – Я еще раз лизнула воздух.

– У вас какое мороженое?

– Ванильное.

– А у меня пломбир с изюмом и ромом, – сказал он. – Хотите попробовать?

Он протянул мне свой рожок. Поскольку опасность инфекции от воображаемого мороженого была минимальной, я взяла у него рожок и высунула язык. (Сейчас, когда я об этом пишу, получается как-то глупо. Но тогда это казалось вполне нормальным.)

– Вкусно, – сказала я, возвращая ему невидимый рожок.

Он запихал в рот оставшееся «мороженое» и вытер губы тыльной стороной ладони. Я уронила руку на колено.

– Вы испачкали блузку, – сказал Бретуэйт. Он потянулся к столу, взял бумажную салфетку и вручил ее мне. Я послушно вытерла воображаемое пятно. Все это было настолько абсурдно, что я рассмеялась и снова подумала, что Коллинз Бретуэйт – человек очень умный и может заставить любого делать все, что он хочет.

После этого глупого эпизода настроение переменилось. Что-то произошло между нами. Я дышала ровно и очень медленно. Дождь прекратился. Было тихо и почти темно. У меня возникло странное ощущение, будто время остановилось. Мы сидели в молчании. В другой ситуации я закурила бы сигарету, но сейчас мне совсем не хотелось курить. Так прошло несколько долгих минут. В конце концов Бретуэйт поднялся и сказал, что будет ждать меня на следующей неделе.

– Если вы к тому времени не покончите с собой, – добавил он со смешком.

Он наблюдал, как я собираюсь на выход. Когда я уже подходила к двери, он окликнул меня, достал из кармана брюк шиллинг и протянул его мне со словами:

– Купите себе мороженое.

– Может быть, и куплю, – сказала Ребекка. Я вдруг с ужасом поняла, что она с ним заигрывает. Уже на улице я напомнила ей, что сейчас ноябрь и погода явно не располагает к покупке мороженого. Я закурила. Ребекка сказала, что она до сих пор чувствует на языке вкус пломбира с изюмом и ромом, которым ее «угостил» Бретуэйт. Я ответила, что она легко поддается внушению. Неужели она не понимает, что он ею манипулирует? Она спросила, почему я всегда ищу в людях какие-то скрытые корыстные мотивы? Почему я не могу просто радоваться мелочам? Потому что такой бездумный гедонизм обязательно доведет до беды, отрезала я. Она очень точно скопировала мамин голос: «Нам не нужен еще один «Вулворт», да?»

Я пожала плечами. Я уже начала думать, что ее привлекает Бретуэйт.

– А если и так, что с того? – отозвалась она.

Интересно, подумала я, применял ли Бретуэйт свою уловку с мороженым с Вероникой? Вряд ли она поддержала бы эту игру. Она никогда не была восприимчивой к чужому влиянию. И никогда не любила мороженое. В мой день рождения, когда мне исполнилось десять лет, мы ходили гулять в Ричмонд-парк, и Вероника отказалась от мороженого. Папа ее уговаривал, а она возражала с ее всегдашней неопровержимой логикой, что есть мороженое в жаркий день совершенно нерационально, потому что оно быстро тает, и приходится поглощать его быстро, пока оно не растеклось. Если любишь мороженое, его надо есть, когда холодно, чтобы оно дольше не таяло и можно было продлить удовольствие. И в любом случае мороженое – это детское лакомство, сказала она, быстро взглянув на меня. Папа ответил, что мороженое любят все: не только дети, но и взрослые тоже. Веронику это не убедило.

Я побрела в сторону Примроуз-Хилл в смутной надежде снова встретить мисс Кеплер. Бретуэйт был прав, когда высмеял мою склонность впадать в рутинный режим в минимальные сроки. Однако в установившемся распорядке есть одно неоспоримое достоинство: он избавляет от необходимости думать. Ты просто делаешь то же, что делал всегда. В знакомых, привычных действиях ты обретаешь уверенность и покой. И все же мне было тревожно. Я рассеянно вертела в пальцах шиллинг, лежавший в кармане пальто, но думала вовсе не о совете Бретуэйта купить мороженое. Я думала о его прямом, грубом вопросе: «Что вам мешает?» А действительно, что? Никто не будет оплакивать мою смерть. Папа уже нашел мне замену в лице миссис Ллевелин. Мистер Браунли, конечно, заметит, что я не пришла на работу, но он даст объявление в газету, и очень скоро на мое место найдутся другие желающие. Меня легко заменить. Я не умная, не талантливая, не смешная. Не красавица и не дурнушка. Во мне нет ничего, что привлекает внимание детишек на улице. Я совершенно обычная, заурядная посредственность. Если меня вдруг не станет, никто этого и не заметит.

Я ощутила чье-то присутствие у себя за спиной. Я сказала себе, что Эйнджер-роуд – оживленная улица, и если какой-то прохожий идет в ту же сторону, это уж точно не повод для беспокойства. И все-таки у меня было стойкое ощущение, что за мной следят. Потому что, несмотря ни на что, я ужасно мнительная. Мне всегда кажется, что всякие действия посторонних людей, так или иначе, нацелены на меня. Я не ускорила шаг и не стала оглядываться, чтобы подтвердить свои подозрения. Я отдалась на волю судьбы. Звук шагов приближался. Тяжелых, мужских шагов. Я расслабила плечи в ожидании тупого удара в затылок. В голове промелькнуло слово «дубина», тяжеловесное англосаксонское слово. Я повторила его вслух, тихим шепотом себе под нос, и приготовилась к неизбежному.

Чья-то рука легла мне на плечо.

Это был Том. Конечно, это был Том (или как его звали).

– Ребекка, – сказал он. – Я тебе звонил.

Я повторила за ним это имя, как будто оно ничего для меня не значило.

– Это я, – сказал он.

Наверное, у меня был растерянный вид. Мой пустой взгляд уперся ему в грудь. Верхняя пуговица его пальто висела на одной нитке. Я чуть было не предложила ее пришить (я всегда ношу с собой иголку и нитки), но Ребекка меня удержала: Тому неинтересны хлопотливые хозяюшки. Он пустился в пространные объяснения, как пытался мне позвонить, но я, наверное, ошиблась в цифрах, когда записывала номер. Женщина, которая взяла трубку («какая-то злющая старая грымза»), сказала, что никакая Ребекка Смитт здесь не живет. Ему пришлось устроить мне засаду. Да, он сам понимает, что как будто навязывается. Обычно он так не делает.

Я изумленно уставилась на него. Его всегдашняя самоуверенность сменилась горячечным подростковым смущением. Сегодня он надел кепку наподобие матросской фуражки, но из-за слишком густых волос она не натягивалась на голову, как положено, а торчала колом на макушке и смотрелась нелепо. Он смотрел на меня с какой-то странной тревогой. Я поняла, что, вроде бы дав ему от ворот поворот, я обрела над ним некую власть (хорошо, пусть не я, а Ребекка). Такой красавчик, как Том, наверняка не привык, чтобы с ним так обращались. И каков результат этой невольной жестокости? Он стоял передо мной как проситель, готовый омыть мои ноги слезами.

– Это, наверное, миссис Ллевелин взяла трубку, – сказала я. – Мне так часто звонят, что иногда я прошу ее говорить, что они якобы ошиблись номером.

– Ага, – сказал Том, словно это было вполне убедительное объяснение. – Мне было бы неприятно осознавать, что ты нарочно дала мне неправильный номер. – Прояснив волновавший его вопрос, он как будто стряхнул с себя всю неловкость. – Ну, раз уж мы встретились, может быть, зайдем в паб и чего-нибудь выпьем?

Я пожала плечами. Почему бы и нет? Мы развернулись и направились в сторону «Пембриджского замка». Асфальт под ногами был скользким после недавнего дождя. Том шагал, держа руки в карманах. Я обхватила рукой его локоть. Мне было приятно идти с ним под руку. Я прикасалась щекой к грубой, шершавой ткани его пальто – колючей, как папина однодневная щетина. Мы, наверное, напоминали влюбленную пару из рекламы освежителя для полости рта или плащей-дождевиков, подходящих «и для него, и для нее».