— Умерла?

— Да. Она не думала, что опять увидит тебя живым.

— И не увидела бы, если бы моя армия сражалась. — Он пожал плечами, развязал тесемки плаща, и тот упал на пол ярким красным пятном. — Да какая разница.

Он развязал ремни кирасы — она упала на мрамор, звякнув, — выхватил меч из ножен, меч аристократа с эфесом из слоновой кости в форме орла.

— Помоги мне снять кожу, — приказал он Аполлодору. — Ну же, я не прошу тебя проткнуть меня мечом! Просто раздень меня до туники.

Но это Ха-эм вышел вперед, снял с него кожаную одежду и ремни. Три старика стояли в оцепенении, глядя, как Антоний направил острие своего меча на диафрагму, нащупывая пальцами левой руки нижнее ребро грудной клетки. Нащупав, он обеими руками схватил эфес меча, шумно втянул в себя воздух и со всей силой вонзил в себя. Только тогда, когда он стал опускаться на пол, ловя ртом воздух, моргая, хмурый не от боли, а от гнева, трое стариков подбежали, чтобы помочь ему.

— Cacat! — воскликнул он, оскалив зубы. — Я ударил мимо сердца. Оно должно быть там…

— Что мы можем сделать? — спросил Сосиген, плача.

— Во-первых, перестань реветь. Меч в моей печенке или в легких, поэтому через какое-то время я все-таки умру. — Он застонал. — Cacat, больно! Так мне и надо… Царица… Отведите меня к ней.

— Оставайся здесь до конца, Марк Антоний, — попросил его Ха-эм.

— Нет, я хочу умереть, глядя на нее. Отведите меня к ней.

Два бальзамировщика поднялись в корзине со своими инструментами и встали на уступ у отверстия, ожидая, пока другие два жреца-бальзамировщика уложат Антония в корзину, на дне которой были положены белые простыни. Затем они подняли корзину лебедкой. У отверстия они поставили корзину на рельсы, и она скатилась в гробницу, где первые два жреца приняли ее.

Клеопатра стояла, ожидая увидеть безжизненное тело Антония, красивого в смерти, без видимых кровавых ран.

— Клеопатра! — ахнул он. — Они сказали, что ты мертва.

— Любовь моя, любовь моя! Ты еще жив!

— Значит, это шутка? — спросил он, пытаясь засмеяться сквозь кашель. — Cacat! Я чувствую кровь на груди.

— Положите его на мою кровать, — приказала она жрецам и ходила вокруг, мешая им, пока они не уложили его так, как она хотела.

На подбитой ватой алой тунике кровь была не так заметна, как на белых простынях, на которых он лежал. Но за свои тридцать девять лет Клеопатра видела много крови и не пришла в ужас при виде ее. До тех пор, пока жрецы-врачи не сняли с него тунику, чтобы туже перевязать рану и остановить кровотечение. Увидев это великолепное тело с длинным тонким разрезом под ребрами, она усилием воли стиснула зубы, чтобы сдержать крик, первый взрыв горя. Антоний умирал… Что ж, она ожидала этого. Но не ожидала, что будет смотреть, как он умирает. Боль в его глазах, спазм агонии, внезапно согнувший его, как лук, когда жрецы стали бинтовать его. Его рука сдавила ее пальцы так, что она подумала: сейчас он их сломает. Но она знала, что это прикосновение дает ему силу, поэтому стерпела.