– Они не посмеют этого сказать!
– Но они уже говорят!
– Довольно! Молчать! — закричал Бату-хан. — Эй, тургауды! Сюда, ко мне!
Два монгольских воина вбежали и остановились, положив ладони на рукоятки мечей.
– Внимание и повиновение! — крикнули они.
Бату-хан, дрожа от гнева, хрипел, указывая на Иесун Нохоя:
– Взять его! Переломить ему хребет и выбросить на съедение собакам!
Тургауды заколебались и отступили.
– Что я вам приказал? Возьмите этого дерзкого преступника Иесун Нохоя и казните его по древнему обычаю, по велению наших законов, переломив ему спину.
Оба тургауда нерешительно подошли к Иесун Нохою и стали вязать ему руки, закручивая их за спину. Все сидевшие на коленях подползли к Бату-хану и стали уговаривать его простить виновного.
Бату-хан, отталкивая встречных, быстро вышел наружу и вскочил на подведенного коня. За ним тургауды повели связанного Нохоя. Он шел смело, с гордо поднятой головой, и воскликнул:
– Мне суждено умереть! Но я не боюсь смерти. В каждом бою я ждал встречи с ней. Но я молю тебя, Саин-хан, об одном, пока мне еще не переломили спину: позволь мне на прощанье спеть перед боевыми товарищами последнюю предсмертную песню 61 монгольского воина...
– Разрешаю! Пой! — сказал Бату-хан, сдерживая плясавшего белого жеребца. Лицо Бату-хана передергивалось гримасами бешенства.
– Эй, старый улигерчи Джихур! — крикнул Нохой. — Подойди сюда, сядь и подыграй мне на хуре согласно нашим степным законам-обычаям!
Старый улигерчи приковылял, опустился на землю, вынул из мешка хур и, держа его перед собой на ремне, перекинутом через шею, быстро стал перебирать крючковатыми пальцами. Все бывшие у Бату-хана чингизиды и темники окружили певца и опустились на землю.
Иесун Нохой запел:
О небо синее, услышь мой вопль-молитву, Монгола-воина с железным сердцем! Я привязал всю жизнь свою к острому мечу и гибкому копью И бросился в суровые походы, как голодный барс.