Он молча покачал головой.

— Почему же ты ушел из школы? Что с тобой случилось?

Каалу резко поднял голову — у него была разбита губа, лицо распухло от ударов. Он спросил удрученно и резко:

— Мама, разве я сын работорговца?!

— Господи, — прошептала Мааде, — почему ты это спрашиваешь?

— Значит, это правда! — воскликнул мальчик и выбежал. Мы слышали, как он захлопнул за собой дверь в другой комнате.

Мааде хотела пойти за ним. Я схватил ее за руку:

— Подожди. Пусть он успокоится. И тогда, может быть, я…

Через десять минут я пошел к Каалу.

Он свернулся на постели лицом к стене, видны были худенькая спина и светлый затылок, щекой он прижался к жесткой подушке, набитой овсяной трухой.

— Ты не хочешь мне рассказать, что произошло у тебя в школе?

Он молчал. Я взял его за руку. Сперва рука его сопротивлялась, потом поддалась, но все-таки оставалась сжатой в кулак. Между пальцами висел обрывок цепочки. Я стал разгибать каждый палец по отдельности. Он позволил это сделать. В кулаке были зажаты часы. Часы моего отца, которые я подарил ему в Раквере.

— Что случилось с твоими часами?

Он еще немного помолчал, потом заговорил, все еще не отрывая рта от подушки:

— Они стали приставать, чтобы я продал им часы…

— Кто?

— Какие-то большие мальчики. Из твоего класса. Я их фамилий не знаю.

— И дальше?

— Я сказал, что не продам.

— А дальше?