— Я ничего не говорила.

— Тогда я ничего не слышал.

Пауза. Долго он будет молчать? Робким его не назовешь. Может, помочь ему, чтобы язык развязался?

— Так вот…

— Что?

— Ничего.

— Ну, ничего так ничего, — смеется он.

— Над чем вы смеетесь?

— Ни над чем. — Он продолжает смеяться.

— Ха! Может, свихнулись?

— Говорят, в льяносах рассудок у людей мутится от лунного света.

— Не знаю, как ваш, а мой в полном порядке.

— Тем не менее влюбиться в Пахароте, так сразу, не подумав, это безумие. Пахароте хорош на своем месте, но не как жених…

— Ха! А почему бы и нет? Разве я не была бездомной скотиной, когда вы подобрали меня? У кого такая мать, тому и такой отец хорош.

— Я предвидел, что услышу сегодня и эти «ха» и вульгарные поговорки. Но сейчас ты делаешь все это мне назло. Так что, если тебе угодно обманывать меня, придумай что-нибудь поумнее.

— А что же вы-то не придумали ничего умнее, как сказать, что я влюблена в Пахароте? Теперь я могу посмеяться. Учитель острамился перед своей ученицей!

— Так не говорят: «острамился».

— Ну, попал впросак… Или опять плохо сказано?

— Нет, — говорит он и надолго задерживает на ней взгляд. Затем спрашивает: — Вдоволь посмеялась?

— Вполне. Придумайте что-нибудь, может, еще посмеюсь. Скажите, например, что вы пришли сюда, к изгороди, помечтать об одной из своих каракасских «приятельниц». Уж я-то знаю, что она вовсе не приятельница, а невеста ваша.