Они вошли в храм, отстояв службу в соборе, и отец Аффоний прошел вперед, а Устина оттерли какие-то пришлые богомольцы. Он же не хотел пихаться и толкаться - во-первых, тут храм, во-вторых, в том бы проявилась гордыня послушника, будущего инока, считающего себя выше неких бесприютных странников.

- Устин, Устин… - прошелестело прямо возле уха. - Не озирайся. Это я, Демка. Ступай вперед, бухайся на коленки…

Радость омыла душу искрящейся волной, в храме разом посветлело - хоть один из манифестов, переписанных лубянским почерком, попал по назначению!

Устин опустился перед ракой с мощами, справа от него, крестясь и кряхтя, - Демка. Слева, между Устином и отцом Аффонием втерся плечистый человек, старательно не поворачивавший головы к беглому канцеляристу, но Устин и так его признал - это был Харитошка-Яман.

- Господи, помилуй мою душу грешную, - пробормотал Демка и тут же зашептал, возведя глаза к потолку храма: - Ты все, что проведал, запиши и завтра передай мне, сможешь?

- Уж записал, - шепнул Устин. - Не знаю, сегодня выпустили помолиться, выпустят ли завтра - неведомо.

- А где окошко твоей кельи? Которое от угла?

Устин даже не знал, что ответить: ему и в ум не всходило считать снаружи келейные окошки.

- Помолясь, вставай и иди прочь, не озираясь, - шепотом велел Демка. - Как окажешься в келье, сиди и слушай. Запою тверским ямщиком - высунься в окошко. Потом что записал - сверни туго, в тряпицу увяжи, выбрось… Все, пошел…

Устин никак не мог взять в толк - что за тверские ямщики, как поют?

Он молился блаженной, шевеля губами, но при этом почему-то пытался вспомнить пение соловья, слышанного когда-то давно, и вместо пения память подсовывала какую-то девку, по ту сторону забора объяснявшую незримому парню, что замуж за него не пойдет, причем наивный Устин так и не понял, отчего вдруг их голоса прекратились, а соловьиным музыкальным упражнениям сопутствовало громкое дыхание.

Демка и Харитон ушли, а Устин продолжал сражаться с собой, пока отец Аффоний не положил руку ему на плечо.

- Пойдем, чадо. Потрудись еще малость и, благословясь, спать иди.

В келье Устину было не до трудов - он быстро дописал в донесении на имя Архарова от смиренного канцеляриста то, чего недоставало для полноты картины. И это были вчерашние впечатления - отец Флегонт требовал у отца Аффония ключи от некого подвала, когда же отец Аффоний отвечал, что к оному подвалу не подобраться - здание осело, дверь заколодило, - то отец Флегонт сильно и отнюдь не по-христиански возмутился. Поразило же Устина приказание: хоть порвись, а чтобы к полуночи вход в подвал был свободен…