О медицинском опыте[184]

О медицинском опыте[184]

Так как эмпирики нуждаются еще во многом для того, чтобы достичь своей цели, уступим им и в этом. Ведь если даже я не показал, что то, что осталось, ничем не лучше нелепостей, которые я уже обсуждал, я думаю, что во всем этом нет для меня никакой пользы. Ты же, как я прекрасно знаю, поражался, но, конечно, не моим словам, а глупости эмпириков, которые, хотя я сделал им столь много уступок в столь важных темах, не использовали это на благо себе, но впали в новые заблуждения, не меньшие, чем прежде. Поражает их невежество, какое-то исключительное бесстыдство и бесчувствие, превосходящее бесчувствие скотов, ведь подтверждения своих мнений им получить неоткуда, и даже если бы им дали возможность их получить, они не смогли бы ею воспользоваться. Да и невозможно увидеть или запомнить столько тысяч различий, наблюдающихся у больных, — какая библиотека вместит столь великую книгу, какой разум сохранит столь обширную память? И при этом они не понимают, что мы делаем им эту уступку, насмехаясь над ними, а хвастаются о дальнейшем, как если бы это было сказано всерьез. Я же не ради них, так как бессмысленно разговаривать с камнями, но для того, чтобы завершить рассуждение, ясно покажу, что даже если мы много раз уступим им и скажем, что они имеют некие наблюдения, они из этого не составят никакой научной теории. И пусть никому не кажется, что я пользуюсь рассуждением Платона о том, что если некое занятие направлено на познание природы того, что оно изучает, то это наука, а если нет, то это некое ремесло и опыт, но не наука. «Ведь я, — говорит он, — не могу назвать наукой то, что не имеет логики». Я не пользуюсь этим рассуждением не потому, что оно неправильно, — если бы я утверждал это, я был бы безумцем, — но потому, что бесстыдство эмпириков доходит до того, что они заявляют, что им нет дела до того, что мы из-за этого готовы назвать их занятие чем угодно, только не наукой. Так вот, каковы же мои аргументы? Первое мое положение признают и они. Ведь они, насколько я понимаю, называют наблюдение, подтвержденное многократно, опытом. Таким образом, опыт состоит из многих единичных наблюдений. Единичное наблюдение они признают ненаучным. Так вот, получается, что опыт состоит из многих ненаучных наблюдений. Что и требовалось доказать, ведь если единичное [наблюдение] ненаучно, то состоящее из многих единичных многократно ненаучно. Однако единичное ненаучно, следовательно, ненаучно и многократное. Но тем не менее они утверждают, что не знают того, о чем мы говорим. Ведь они признают, что избегают диалектики, как и всех прочих наук. Так вот, если хочешь, будем считать, что это рассуждение мы произвели для себя самих, а им зададим другой вопрос. Итак, о эмпирики, можете ли вы сказать нам, много раз — это сколько? Ведь мы и сами хотим, как вы, приобретать познание через наблюдение. Так вот, поведайте нам об этом, чтобы нам не ошибиться, не зная должной меры, то есть еще не сделав достаточно наблюдений, не решить, что мы уже достигли цели, или не вели наблюдения слишком долго из-за незнания меры, — мы и сами хотим приобретать знания, наблюдая. «Глупец, — сказал, смеясь, мой собеседник, — ты просишь единой меры, но нет единой меры для всех случаев, ведь для каждого — своя мера. Ты же, задавая такой вопрос, подобен сапожнику, который пожелал бы узнать, с помощью какой сапожной колодки он сможет обуть всех. И там нет общей мерки для всех ног, и здесь различные случаи не равны, но различаются». Я же возрадовался и принял такой ответ, и он понравился мне гораздо больше, чем если бы мне пообещали сообщить одну меру для всех. Я бы заподозрил неладное, если бы мне сообщили, что для многих разных вещей подходит одна мера; но раз мне собираются показать отдельную меру для каждого случая, я надеюсь, что обрету истину. Итак, начиная с простейших случаев, я интересуюсь, сколько раз мне нужно увидеть человека с повреждением мозга, чтобы понять, всегда ли умирают такие больные, или в большинстве случаев, или редко, или иногда. Но никто из них не ответил мне и не написал об этом в книгах. Итак, они и в частных случаях не могут определить таких вещей. Теперь любому ясно, что они ничего не смыслят в этом деле. Но так как мы с самого начала завели с ними разговор, насмехаясь над ними, то и сейчас нам имеет смысл поинтересоваться, не знают ли они, что такое «часто», притом что в природе вещей такая мера существует, или меры, после которой начинается часто, и то, что до того не было научным, теперь становится научным, определить вообще нельзя. Я-то как раз видел это «часто». Если и не наспех… Будешь ждать еще седьмого раза, затем восьмого, и далее еще многих. Что же ты придираешься и утверждаешь, что опыт несостоятелен и «часто» неопределимо, и объявляешь, что невозможно увидеть, в чем оно состоит? Кого ты обличаешь, когда утверждаешь, что не можешь его найти, — нас или себя? Мне кажется, что скорее себя. Ведь есть две возможности: одна — найти что-либо благодаря одному наблюдению — ее я признаю охотно, а вы против воли, но все же вынуждены будете признать; другая — определить, как что-либо происходит. Последнее я считаю невозможным и бесполезным, но тебе зачем-то понадобилось найти такую возможность, и, столкнувшись с тем, что это тупиковый путь, ты изобличаешь своими софизмами себя, нам же не причиняешь никакого вреда. Ведь у нас идет научный спор не о том, как что-либо происходит, но лишь о том, происходит оно или нет, с чем все мы явно согласились. Ты же, любитель доискиваться до причин, естественно, пытаешься выведать, как это происходит. Но оказывается, что ты действуешь недолжным образом и подобен тем, которые, если не знают, каким образом они видят, признают, что они не видят, и, если не знают, как рождается рождающееся, уничтожается уничтожающееся и движется движущееся, заявляют, что нет ни возникновения, ни движения. Но кто не знает, что величайший изъян любого рассуждения — отрицать очевидное? Ведь даже если кто-то начать рассуждения не может без ссылок на очевидное, то как может он быть убедительным, если он будет дерзко нападать на то, что сам же положил началом своего рассуждения? Это понимал и Демокрит, когда отрицал явления, говоря: «По уговору цвет, по уговору сладко, по уговору горько, по истине же лишь атомы и пустота»: он заставил чувства говорить разуму так: «Несчастный разум, беря от нас доказательства, нас же ты и ниспровергаешь? Наше ниспровержение — твое падение». Так вот, надо признать неубедительным рассуждение, которое настолько плохо, что даже самая вероятная часть его противоречит явлениям, от которых оно берет начало. Вы делаете противоположное тем, кто не рассуждает о том, как что-либо происходит; вы отрицаете существование того, что, согласно рассуждению, не может существовать. Мне же это кажется величайшим опровержением рассуждения, ведь кто, обладая разумом, поверит нелепости столь грубой, что она противоречит очевидному?