– Что? – говорит. – Хочешь так?

Я на ворону смотрел, как она по ветру боком с берёзы снялась и её по диагонали – ветром вниз, к гаражам вынесло, замахала, выправилась и пошла к домам – рваный пунктир на синем. Свободная, ветром гонимая. А небо – осеннее, бездонное, жестокое и ласковое одновременно, облачком белым, размытым, по краю украшенное.

Глянул искоса – марку держать надо, но злюсь на него, на себя, что испугался от неожиданности – вон адреналин ещё в икрах пощипывает. Стоит за спиной бомжара грязный, с рваным пакетом целлофановым цветным, битком набитым. Без возраста, щетиной заросший. Лицо одутловатое, желтизной отдаёт. Пальтишко на нём старое с меховым воротником, нараспашку. На ногах сандалии стоптанные, нелепые – осень же.

– Да пошёл ты! Двигай отсюда. Не звали.

А он уже усесться успел, чуть в стороне и ниже.

– Давай, я сказал!

– Как скажешь. – Подниматься начал, медленно, словно ноги в коленях не гнутся, – так собака, которую турнули, все равно надеется: вдруг хозяин передумает, позовёт. Подниматься-то поднимается, а сам на банку с пивом, что в пожухлой траве возле моих ног валяется, глазом косит – я-то вижу.

Он вроде уже и встал… но тут как-то нехорошо мне сделалось: чего я на него взъелся?

– Садись уж, – говорю. – Ладно…

Но вот уж хрен! Банку ты полную не получишь.

– На! – Протянул недопитую, которую в руке держал. Нечего на целую зариться.

Взял. Руки грязные, трясутся.

– Сколько лет-то тебе, отец?

– Да твой ровесник, поди…

Пьёт, захлёбывается, шея дряблая, в волосках седых, под кадыком ходуном ходит.

А ведь, похоже… и я мог бы так же… сложись жизнь по-другому.

Дунуло ветром, согнуло берёзы, рвёт кроны, сорвало ворон, заметались стаей, перепутались – мечутся, орут – с десяток вырезает на синем круги. Тревожно стало, а тут ещё электричка пронеслась, загудела, словно воздух, пространство её сдерживает, не даёт прорваться.

– Хочешь, как они?

– Чего?

– Как эти… – Голову вверх запрокинул, на ворон или на небо смотрит, и пена желтая, уже засыхающая, в уголках губ. Противно.