Мне опротивел его нудёж про это дурацкое дураковоняние.

Да целуйся ты сам с теми кулёчками! Тоже божки! Арбузная знать!

Может, уже пришёл перевод! А я?..

Двину-ка к преподобной Клане…

Открыла мне калитку Светлячок и, млея от изумления, неверяще свела ладошки на груди.

— Дя-ядя…

Она схватила меня за палец, напористо потащила к крыльцу.

— Папка с мамкой на работе, жадина-говядина повезла на тачке грушки на базар. Айдате завтрикать!

— Я не хочу… Я уже завтракал.

— А я нет и не буду, — натянула Светлячок губы. — Назло жадине… За то, что она вчера… Папка с мамкой её тоже не похвалили…

Девочка погрозила пальцем воображаемой старухе.

В благодарной грусти погладил я Светлану по верху руки.

— Ну что, настращали утку водой?

— Ни на вот столечко. — Девочка серьёзно показала самый вершок, подушечку мизинца, и долгим, тревожным взглядом уставилась на меня. — Вы по правде ели?

— Ел.

Она молча влетела в тёмные тесные сени. Тут же выскочила уже с нарядной детской корзиночкой.

— Тогда, — защебетала взахлёб, — возьмите это. — Она сняла с плетёнки газету, я увидел два пакета. — Вот, — раскрыла один, — пирожки. Мамка утром пекла. Я сама положила, ещё горячие. А издесь, — развернула другой, — грушки. Сперва хотела стащить из мешка у жадёны… Раздумала. Сама улезла на дерево, надёргала, какие на меня смотрели…

В её голосе, во взоре было столько твёрдой, неувалимой мольбы, что, казалось, только откажи — непременно пустит росу, и я, переломив себя, выловил из пакета две груши, что всё ещё жили на одной веточке.