— Что? Как это? — воззрился на него Иван Михайлович. — Он же позорит!..

— Завтра! — умоляюще прижал мальчишка руки к груди. — Завтра… Он устал, понимаете? Ему поспать бы… А деньги — ну их!

— Чудак ты! — буркнул механик, бухаясь на табурет и оглядывая низкую Карпычеву каютку, неприбранную, неуютную, где из-под койки торчали шлепанцы, а на столике стояла жестяная кружка неведомо какого года выпуска. Ни картинки, ни светлого пятнышка на стенках — пустота.

— Ладно, — с ехидством произнес вдруг Коркин. — Лежи, Карпыч! Спи спокойно, дорогой товарищ, а я капитану скажу!

— Молчать! — обрубил его Иван Михайлович. — Не вылазь вперед батьки!

— Верно! — кивнул Саня, разглядывая Семку-матроса, потом переводя взгляд на старика. — Спи, Карпыч, там все в порядке, — положил он руку на плечо старику, и тот шевельнулся.

— Эх ты, Саня! — сказал протяжно. — Саня, Саня… Учить тебя и учить. Чтобы понял ты… Чтобы знал… Чтобы участие имел к человеку…

— Пьянь! — визгливо крикнул Коркин. — Деньги брал? Они твои?

— На! — Иван Михайлович трахнул Семку по затылку — тот поперхнулся, выкатил глаза. — Уйди!

Коркин, шатаясь, поднялся, ушел, загребая ногами и налетая на все углы, которые только были в каютке.

— Спать, спать! — приказал механик Карпычу, и тот усмехнулся — совсем не пьяный, скорее, больной человек.

Иван Михайлович поглядел на Саню.

— Брысь!

— Ага! — вскочил тот. На минуту замешкался у порожка. — Спасибо!

И потом, в кочегарке, куда притащился механик, они промолчали всю ночь до рассвета, и только под утро Иван Михайлович угрюмо поинтересовался:

— За что же?

Саня поднялся — одного с ним роста, — поглядел в глаза и ответил:

— За человечность!

Иван Михайлович надвинул брови: видно, в его уставах и наставлениях такого пункта не значилось.

С первыми проблесками зари заглянул в кочегарку Коркин — сам светлее солнышка, на лице улыбка, в руке синяя бумажка.