А увидев повзрослевшую и преобразившуюся за год свою подругу детства, Марков, вдруг застеснялся, задичился. Перед ним стояла по-настоящему взрослая девушка удивительной красоты и гармонии лица и тела. Правда, тогда Марков ещё не знал таких понятий и просто, опустив голову, исподлобья угрюмовато, и в тоже время, восторженно разглядывал её. Его охватила непонятная робость и, одновременно, жгучее любопытство начинающего взрослеть мальчишки, к тайнам женского тела. Её густые русые волосы заплетены были в толстую косу, выставленную, словно на показ на высокой, но некрупной, изящной груди. Её ярко-синие глаза сияли небесной безбрежностью и глубиной, а аккуратные пухлые губы выделялись на уже успевшем загореть лице, так, словно она их измазала малиновым вареньем и не утёрла нарочно…

– Здравствуй, Коленька, – звонко и ласково произнесла тогда она – то ли Оля, то ли, другая незнакомая взрослая девушка, – ты что, не узнаёшь меня? Это же я – твоя названная сестричка! – и засмеялась, а потом подошла вплотную, наклонилась и чмокнула в щёку.

Марков, почувствовав тепло и упругость её груди, коснувшейся ненароком лица, ощутив какой-то незнакомый, нежный, расплывающийся вокруг неё запах – вспыхнул, отшатнулся, пробормотав испуганно:

– Вот ещё! – и добавил грубо и сердито, – и вовсе я тебе не брат никакой!

А Оля, покачав головой, с усмешкой и укором проговорила:

– Одичал ты в своём городе, Николка!

Прежней детской дружбы уже между ними не было. Не ходили они вместе с толпой ребят и девчонок в дальний лес за грибами, в луга и овраги за ягодами. Не сидели допоздна тесной хохочущей и гомонящей кучкой на старых брёвнах, оставленных неизвестно кем и для чего на ближнем выгоне за огородами, не купались в сельском пруду…

Оля гуляла со своими сверстницами: девушками и парнями постарше – по вечерам. И у них была своя жизнь, непонятная, взрослая… Ходила на «матаню» в клуб, а купаться они ездили своей компанией на мотоциклах и ушастом, расхлябанном «Запорожце» – на дальний лесной пруд, питаемый ключами, с водой прозрачной и чистой, как алмаз.

Тогда при встречах, Марков хмуро здоровался и отворачивался, стараясь уйти, а Оля глядела на него, почему-то, с грустью. Но когда она выходила поработать на огороде в своём ярко-жёлтом новом купальнике, он прятался в кустах малины и оттуда, затаившись, неотрывно наблюдал за ней, сгорая от непонятных, тревожащих чувств, заполонявших его душу, и кровь тяжёлыми ударами терзала виски, и, почему-то, хотелось плакать от злости, неизвестно на что, и досады. Фигура её напоминала статуэтку африканки, стоящей на серванте в их городской квартире, волновавшей и постоянно притягивающей тогда Маркова своей, почти порочной женственностью: груди торчком, тонкая талия, плавный, гитарный изгиб бёдер… Правда, статуэтка – совсем чёрная… А тело Оли было, от загара, орехового цвета. Пожалуй, только в этом и отличие.