Русскоязычный контекст, на первый взгляд, выгодно отличался от англоязычного. Одиннадцать параграфов первого манифеста футуризма были опубликованы в петербургской газете «Вечер» 8 марта 1909 года – всего 16 дней спустя после его публикации на передовице “Le Figaro”. Русские переводы отдельных манифестов в 1912–1914 годах публиковались в журналах «Союз молодёжи», «Маски», «Театр и искусство», но в целом теория и практика итальянского футуризма были известны по обрывочным пересказам, и лишь в начале 1914 года в Москве и Петербурге вышли три сборника манифестов итальянского футуризма, призванных восполнить досадный пробел.

Первым был опубликован перевод поэта-имажиниста Вадима Шершеневича, одного из самых верных русских последователей итальянского футуризма и официального переводчика Маринетти во время его визита в Россию – экземпляр опубликованного им перевода «Манифесты итальянского футуризма» Шершеневич торжественно вручил Маринетти при встрече на вокзале 26 января 1914 года. На следующий день из печати в издательстве «Ирис» вышла книга «Футуризм (На пути к новому символизму)» Генриха Тастевена – организатора визита Маринетти в Россию, литературного критика и российского представителя французского общества “Les Grandes Conférences”. Наконец в феврале в Петербурге, уже после отъезда Маринетти из города, вышла наиболее обширная публикация в переводе М. Энгельгардта – «Футуризм».

Публикация Тастевена в этом ряду была наиболее субъективной – пять «главных» манифестов, помещённых в приложение к пространному авторскому очерку, представляли весьма произвольный выбор¹⁵. Тастевен, сопоставляя в своем анализе открытия футуризма с творчеством его непосредственных предшественников, обнаруживал все новации Маринетти уже у Малларме. Проницательно называя кубофутуристов «большевиками футуризма»¹⁶, которые в разрушении оказались «левее Маринетти», он недооценил самостоятельных открытий русских футуристов и отозвался о них скорее снисходительно. В целом для Тастеве-на футуризм представлялся лишь ступенью к искусству будущего, идеал которого виделся ему в религиозно-мистическом, всенародном, идеалистическом синтезе искусств «нового символизма»¹⁷.

Все пять манифестов «московский француз» Тастевен переводил с французских оригиналов, и в ряде случаев его переводы более точны, нежели у Энгельгардта¹⁸. К тому же в «Манифесте к испанцам» Тастевен избежал цензурных изъятий и точно воспроизвёл все критические пассажи в отношении церкви, заменённые в публикации Энгельгардта многочисленными отточиями.