Ещё до их окончания лидер футуристов, прекрасно образованный в области истории и политической теории, решил ступить на территорию реальной политики, учредив Футуристскую политическую партию. Её программа была напечатана в первом выпуске новой партийной газеты “Roma Futurista” и обращалась к молодёжи, пролетариату и ветеранам войны: предлагалось сокращение рабочего дня, социализация земель, судейская, парламентская и налоговая реформы, а также ряд радикальных лозунгов – об упразднении института брака и трансформации Сената в молодёжную ассамблею.

По окончании войны Маринетти с опорой на движение ардити начал собирать в разных городах Италии футуристские фаши² – прообраз организованных в марте 1919 года боевых фашей Муссолини. Футуристская партия на парламентских выборах в ноябре 1919 года вступила в альянс с «Фашистским блоком», однако им не удалось пройти в парламент – собственно на этом политическая карьера футуризма закончилась.

В конце 1919 года Маринетти возродил футуризм как художественное движение и с момента установления фашистского режима в 1922 году окончательно перестал заниматься политикой, хотя всю жизнь поддерживал дружеские связи с Муссолини, оставался горячим патриотом Италии и не упускал случая заявить о гениальности и превосходстве своей “razza” – в смысле народа. Он пытался повторить «русский» альянс художественного авангарда с победившим революционным режимом³, однако футуризму ни в какой момент не удалось занять авторитетной позиции в фашистской культуре. Напротив, по замечанию Джованни Листа, футуризм стал автономным движением, представляющим «альтернативу так называемой режимной культуре на национальном уровне»⁴.

Самая известная трактовка отношений между футуризмом и политикой⁵ принадлежит Вальтеру Беньямину, который в послесловии к своему знаменитому эссе «Произведение искусства в эпоху его технической воспроизводимости» (1935–1938)⁶ сформулировал оппозицию между правой «эстетизацией политики» и левой «политизацией эстетики»⁷. В качестве примера первой Беньямин приводит прославление войны у Маринетти, а именно – цитату из манифеста по поводу колониальной войны в Эфиопии, где война названа прекрасной, потому что она «обосновывает <…> господство человека над порабощённой машиной, начинает превращать в реальность металлизацию человеческого тела, а кроме того, соединяет в одну симфонию ружейную стрельбу и затишье, аромат духов и запах мертвечины и создаёт новую архитектуру столбов дыма, поднимающихся над горящими деревнями»⁸. Беньямин связывал эстетизацию войны у Маринетти с необходимостью войны для фашизма, и хотя его критика опиралась на маргинальный в теории футуризма текст, его заключения кажутся оправданными⁹.