– Черт проклятый!
Конфеткин сплюнул осколки зубов и закричал в ответ что-то веселое и неразборчивое на старофранцузском.
– Снова улыбается, гадина! Что он там бормочет?
– Это стихи… Об извращенной любви старого короля к молоденькой пастушке. Перевести?
– И ты на дыбу захотел, да?!
Конфеткину принялись жечь свечами шерсть. Боль стала острой, буквально пронизывающей. Сознание помутилось, но упорно не уходило. Оно не растворилось в темноте даже тогда, когда черта подняли с пола и с размаха бросили на стену. Похожий на свиной пятачок нос Конфеткина едва не расплющился, из него хлынула бурая кровь.
Черт не престал улыбаться… Он, наконец-то, закончил стихи о королевской любви и принялся выкрикивать наиболее циничные выдержки из чернокнижной «Абра кара демос».
– Да заткнись же ты, сволочь! – взмолился обиженный голос за его спиной. – Ребята, вы как хотите, а я так больше не могу.
Черта свалили на пол и ударили чем-то тяжелым по голове. Когда Конфеткин пришел в себя, он понял, что его потащат за ноги по грязному и гулкому коридору. Сильно пахло паленой шерстью и плесенью. Но Конфеткин улавливал и другой запах: пронзительно свежего, майского утра с оттенками свежего сена и французского парфюма…»
– Леночка!..
Голос был вежливым и даже добрым.
Леночка механически ответила:
– Угу… Да?
– Что читаешь?
Леночка чуть было не ответила «Так, одну ерунду…», но мягкий голос после короткой паузы продолжил фразу: