— Почему не считал? — спрашивает.
Я пожимаю плечами. Она цокает языком и вздыхает. Мама говорит:
— Открой рот.
Не сразу, но я запрокидываю голову и разеваю рот.
— Аааа. Нне теерь нушны ломбы?
Она смеется, и, слыша это, я немного расслабляюсь. Ее руки, теплые и уверенные, поворачивают мою челюсть к свету. Смех смолкает.
— Ох, Питти, — шепчет она, — зачем же ты так с собой.
— Фсё так лоха?
— Могло быть и хуже. Обойдется без больницы, но все же…
Она достает из кармана халата пару тонких медицинских перчаток и натягивает их.
Медицинские перчатки, соображаю я как сквозь вату. В халате. В четыре часа утра. Ничего себе, какой я предсказуемый.
Она тянется к моему рту.
— Готов? — Я сжимаю ее руку. — Три, два, один, и…
Она поочередно выдергивает из моих десен застрявшие осколки, отчего я каждый раз вздрагиваю, и они с тихим звоном осыпаются на пол. Донышко солонки зажато у меня в правой руке. Белые зубцы раскуроченных стенок торчат из-под пальцев, как зеркальное отражение уничтоживших ее зубов. До сих пор чувствую, как крошится керамика. Паника давит на челюсти, как рычаг, все крепче и крепче зажимая солонку в тиски моих зубов, пока я не понимаю, что нажал слишком сильно, и чувствую взрыв шрапнели у себя во рту.
Закончив, мама снимает перчатки, комкает их и запихивает на одну из пустых полок. Из другого кармана халата она достает маленькую ручку и черную записную книжку. Я смотрю на блокнот с ненавистью, хотя понимаю, что по-другому она не умеет: она человек науки.
— Ну, — говорит мама, — рассказывай.
— Что рассказывать?
Она сверлит меня Взглядом № 4. Все, у кого есть родители, знают этот взгляд. Он как бы говорит: «Пока что, родной, ты в дерьме всего по щиколотку, но если продолжишь испытывать мое терпение, тебе понадобится акваланг».
— Пусть это только у тебя в голове, Питер Уильям Блэнкман, но я вытащу из тебя это наружу, — говорит она, пряча ручку в кулаке, и хватает с полки консервный нож. — Даже если придется пустить в ход вот это.