Я сжимаю руки между колен.

— Санечка?

Я закусываю свой язык между зубами. Чтоб не проронить ни слова.

— Ну, до завтра, раз ты не хочешь, — она подходит к двери, глядя на меня.

Дверь за ней закрывается.

Как я хорошо, к сожалению, знаю слово «нельзя».

Я звоню ей в девять утра. Улица суха и пуста, уже не холодно, скоро конец марта.

Трубку никто не берет. Я перехожу в другой автомат, этот, наверно, испортился. Бросаю две копейки и набираю номер, трубка остается глуха.

Я выхожу из автомата и говорю сам себе:

— Что ж, она права, она во всем права. Я бы послал меня куда подальше.

Я сижу дома и дочитываю нудного Моэма с его «страстями человеческими». На его страсти мне хочется сказать: мне б ваши заботы, Маря Моэмовна.

В голове гул и звон.

Я должен извиниться. Она святая, если до сих пор терпит меня. Я позвоню ей в пять, он возвращается домой в шесть, она будет одна дома. Если будет.

Я звоню в пять, и трубка снимается.

— Наталья…

— Санечка, слава Богу, что ты позвонил, я так переживала. У меня в восемь утра был зачет, о котором я не знала. Он мне записку вчера оставил, когда я приехала. Я только на минуту домой заехала, в шесть вечера у меня консультации начинаются и до одиннадцати.

— Наталья… я у тебя должен попросить прощения за вчера. Я был как…

— Что ты, Санечка. Я не обиделась. Ты мне даже понравился вчера. Такой пьяный и решительный. Я прямо была влюблена в тебя…