Иллюстрация одной из рукописей в библиотеке Бейнеке, Йельский университет

Самому современнику мир окружающей его повседневности незаметен, он естественен, как собственная кожа, как воздух, которым он дышит. Его своеобразие оценивается постфактум, при неких трансформациях, в которых утрачивается привычный обиход. Чужим для данной среды обитания будет являться иностранец, турист или путешественник, в силу тех или иных причин оказавшийся в непривычных для него условиях. Посторонним наблюдателем оказывается и историк, пытающийся реконструировать прошлое.

Из всего многообразия исторических тем, направлений, областей изучения, будь то политика, экономика, религия или искусство, повседневность наиболее тяжело поддаётся реконструкции. Историческая реконструкция опирается на письменные источники, все прочие артефакты нуждаются в длительном и сложном процессе расшифровки, что затрудняет достоверность, одновременно расширяя границы для всевозможных фантазий, домыслов и спекуляций. Повседневность наиболее полно запечатлена в самом верхнем, наиболее привилегированном социальном слое, менее — в письменной традиции других слоёв. Особенно упорно хранит свои тайны «молчаливое большинство», не владевшее письменностью, не оставившее о себе письменных свидетельств. Лишённое письменности, оно говорило на языке поведения, жеста, суеверия. В летописях, хрониках и анналах, других документальных свидетельствах чрезвычайно редко встречаются описания жизни низов: презренная низменная жизнь беднейших сословий, с точки зрения летописцев, не представляла никакого интереса и потому не заслуживала упоминания.

Кроме того, повседневные практики создаются коллективной традицией, а творчество в этой сфере всегда безымянно, в отличие от творений, чьи авторы нам известны, чьи имена остались в истории. Единичное «Я» здесь растворяется в массовом, в стереотипах поведения или языковых клише, в господствующих стилях жизни и способах времяпрепровождения. Всё это «потребляется» в известной степени бессознательно, и специфические особенности того или иного времени могут вообще не осмысливаться. Это знание «бесхозно», по своим характеристикам оно не может никому принадлежать. «Ничейное» знание, однако, является важнейшим указателем для идентификации, оно удостоверяет этническую, религиозную, социальную принадлежность как человека, так и общества в целом, надёжность его постоянно удостоверялась всеми историческими фактами.

Повседневность, превратившись, наконец, в один из ключевых объектов современного гуманитарного знания, в различных научных школах трактуется неоднозначно. Мы не будем вторгаться в эти научные споры, остановимся на том, что является общим, бесспорным. «Неуловимая» и «ускользающая» от точных научных определений, повседневность играет в основном роль регулятора в отборе материала. Данная категория функционирует как некие «рамки», «ворота», «рамочный синдром», позволяя включить в себя неспециализированную, непрофессиональную деятельность, обыденное сознание и бытовую материально-вещественную среду. Ядро её смысла составляет тривиальность, стереотипность некоего регулярно повторяющегося действия, бытовой вещественной формы, становящихся в силу этого привычными, заурядными, обыденными. Повседневность — автоматическая, нерефлектируемая очевидность, мир «естественной установки», «стихийности бытия» с её бесконечной вариабельностью мелочей, неуловимых и ускользающих от внимания исследователей. И в то же время она — «продукт социального конструирования», где действует логика практики, как отмечала Н. Козлова.