На что Отелло отвечает:

Эпоха эпохой, стиль стилем, трагедия трагедией, но из тендерной эпохи режет слух «слушаться», «послушна», «сменила долг», «мой жребий посвящён его судьбе». И ответ, в такой же категоричной интонации: «Я в ней уверен, как в самом себе».

Шекспир готовит завязку своей трагедии, а мы, вновь, задумаемся, разве это не унизительно «я в ней уверен», что означает, впредь она будет поступать только так, как я предполагаю, и никак не иначе.

В «высокоморальной» голове Отелло сложилась модель поведения Дездемоны на все случаи жизни, и он уверен, она не переступит границы такой модели. Назовём это «доверчивостью» или как-то иначе, посочувствуем Отелло, или, если всё-таки речь о трагедии, ужаснёмся догматизму его представлений о человеке вообще, о женщине, в частности…

Мудрый Яго, знающий людей, почти как Мефистофель[503]…

Обратим внимание на слова Яго, злодей, злоумышленник, но, как выясняется, умный человек, что-то в людях, в человеках, понимает.

Вот его перлы:

«Каждый из нас – сад, а садовник в нём – воля»,

«Если бы не было разума, нас заездила бы чувственность. На то и ум, чтобы обуздывать её нелепости».

Вот его философия жизни:

«Я ненавижу мавра. Сообщают, Что будто б лазил он к моей жене. Едва ли это так, но предположим. Раз подозренье есть, то, значит, так».

И призыв к действию:

«Начну Отелло на ухо шептать, Что Кассио хорош с его женою.