Концовка, таким образом, – это всегда воспоминание, это пробуждение памяти, и правды в нем больше, чем в самом восприятии. Это «панорамное видение», как у Анны Карениной, «проживание прошлого заново». Само выражение принадлежит Марселю Прусту, но романист говорит вовсе не об «Обретенном времени», как мы сразу же себе воображаем, а о «Красном и черном». Вдохновение живет в воспоминании, а оно исходит из концовки. Любая концовка романа – это начало.

Любая концовка романа – это «Обретенное время».

В собственной концовке Марсель Пруст всего лишь раскрыл то, что оставалось доселе сокрыто за полупрозрачной завесой литературного вымысла. В цикле «В поисках утраченного времени» рассказчик продвигается к роману и сквозь него. Но это же делают и герои предшествующих романов. Степан Трофимович движется к эпизоду с Евангелием, и это – итог «Бесов» в целом. Принцесса Клевская приближается к позиции людей «с воззрениями более возвышенными и отрешенными» – то есть к позиции самого романа. Дон Кихот, Жюльен Сорель и Раскольников постигают тот же духовный опыт, что и Марсель в «Обретенном времени». Прустовскую эстетику образует не свод каких-то рецептов или же предписаний; она совпадает с избавлением от метафизического желания. Хотя в «Обретенном времени» мы обнаруживаем все отмеченные выше черты, на сей раз они предстают как потребность творить: романическое вдохновение исходит из концовки. Отсутствие желания в настоящем позволяет воскресить желания прошлого.

В «Обретенном времени» Пруст настаивает, что для романического творения самолюбие – это препятствие. Самолюбие порождает в нас подражание и вынуждает поэтому жить разделившись в себе самих. Это не та механическая сила, о которой пишет Ларошфуко, а неизменно разрывающий индивида одновременный порыв в две разные стороны. Победить самолюбие – значит отвлечься от себя и сблизиться с людьми; хотя это, в каком-то смысле, то же самое, что и сблизиться с собой и отвлечься от людей. Победа над самолюбием позволяет нам в едином движении глубоко погрузиться в Себя и понять Других. Стоит нырнуть на нужную глубину, и тайна Другого окажется той же, что и наша собственная. Добравшись до этого «Я», которое является более настоящим, чем выставляемое напоказ, живущее подражанием и преклоняющееся перед Медиатором, романист получает все.

Это глубинное «Я» – также и «Я» всеобщее, поскольку все люди живут подражанием и преклоняются перед медиатором. Лишь диалектика метафизической гордыни позволяет понять и принять это двойное прустовское притязание на единичность и всеобщность, которое в контексте формального романтического противопоставления Меня и Другого выглядело бы сущим абсурдом.