СОКРАТ, ХЕРЕФОН, КРИТИАС, ХАРМИД

Возвратившись накануне вечером из потидейского лагеря, я, после долговременной отлучки, весело спешил в обычные места собрания собеседников[350] и, между прочим, зашел в Таврееву палестру, что против царского храма. Тут встретилось мне очень много незнакомых людей, а еще больше знакомых. Увидев меня, неожиданно вошедшего, они тотчас, кто откуда, раскланивались со мною издали; а Херефон, как человек пылкий[351], выскочив из толпы, подбежал ко мне и, схватив меня за руку, сказал: ах, Сократ! как это спасся ты в сражении? Ведь едва мы ушли, при Потидее произошла битва – и находящиеся здесь только сейчас узнали о ней. – Как видишь, отвечал я. – Здесь, продолжал он, объявляют, что сражение было жаркое и что в нем пало много знакомых. – И справедливо объявляют, отвечал я. – Так ты участвовал в битве?[352] – спросил он. – Участвовал. – А! сюда же! садись и рассказывай нам; потому что мы еще не всё ясно знаем. – Тут он привел меня к Критиасу, сыну Каллесхрову, и посадил. Севши подле Критиаса, я приветствовал как его, так и других, и начал рассказывать им о событиях в лагере, отвечая на вопросы каждого; а спрашивал кто что.

Когда же любопытство их было удовлетворено, тогда и я со своей стороны спросил о новостях в городе, о философии, в каком она теперь состоянии, и о юношах, кто из них отличается мудростью, красотою, или тем и другим вместе. При этом вопросе Критиас, взглянув на дверь и заметив каких-то юношей, входивших в палестру и ссорившихся между собою, а по следам их другую толпу, сказал: что касается до красавцев, Сократ, то ты, кажется, сейчас увидишь их. Вот эти вошедшие – передовые и угодники того, который почитается красивейшим. Вероятно, и сам он скоро войдет. – Да кто же и чей он? – спросил я. – Ты, без сомнения, знал его; только до твоего отъезда он не был еще на возрасте[353]: это – двоюродный брат мой, Хармид, сын нашего дяди, Главкона. – А! действительно знал. Он был не дурен и тогда – в детстве, а теперь – в отрочестве, думаю, стал еще лучше. – Вот увидишь и возраст его и качества, сказал он. Лишь только Критиас произнес это, как вошел и Хармид.

Мною, друг мой, ничего не означишь: в отношении к красавцам я просто белый шнур[354]; мне почти все в этом возрасте кажутся прекрасными. Потому-то я только удивился росту и дородству Хармида; а другие, по-видимому, любили его, так как появлением его были поражены и смешались; большая же часть угодников шли за ним. Впрочем, в нас – мужчинах удивление было еще не так удивительно: я обратил внимание на детей и заметил, что и из них никто, даже самый меньший, не глядел ни на какой другой предмет, но все смотрели на Хармида, будто на статую.