Калл. Когда тебе нравится, Сократ, такого человека называть мидянином417, – пускай. Но если этого-то не будешь делать?

Сокр. Не говори, что говорил уже многократно, то есть меня убьет всякий, кто захочет, – чтобы и я опять не сказал: злой – доброго; или: у меня отнимут имущество – чтобы и мне снова не пришлось сказать: отнявший не найдет, что делать с отнятым, и, как несправедливо у меня отнял, так несправедливо будет и пользоваться полученным, а если несправедливо, то и постыдно, если постыдно, то и дурно.

Калл. Как ты уверен, Сократ, кажется мне, что ничего такого не случится, будто живешь далеко и не можешь быть приведен в суд, положим, каким-нибудь злонамеренным и дурным человеком!

Сокр. Стало быть, я в самом деле глуп, Калликл, если не думаю, что в этом городе могут быть случайности, которые кто-нибудь испытывает. По крайней мере, мне известно то, что, когда я пойду в суд, подвергаясь которой-либо из упомянутых тобой опасностей, вводящий меня будет человек злой, потому что ни один добрый не захочет ввести невинного. Да и не было бы ничего странного, если бы я должен был умереть. Хочешь ли, скажу тебе, почему ожидаю этого?

Калл. И очень.

Сокр. Я, с немногими, думаю, афинянами – чтоб не сказать, один из нынешних афинян – берусь за истинно политическое искусство и совершенно политические дела. А так как всегда высказываемые мной мысли высказываются не в угождение и не для удовольствия, а для цели наилучшей – ибо я не хочу делать то, что ты советуешь, делать этот высокопарный вздор, – то в суде мне и нечего будет отвечать. Придется говорить то же, что сказал я Полосу418: надо мной произведен будет суд, как, по обвинению повара, дети производили бы суд над врачом. Смотри сам, что мог бы сказать в свое оправдание такой человек, взятый по такому делу, то есть если бы кто-нибудь обвинял его и говорил: «Дети! Этот и вам самим наделал много зла, и портит юнейших между вами; он и режет, и жжет, и иссушает, и душит, – не знаешь, что делать, – дает самые горькие напитки, принуждает алкать и жаждать, тогда как я услаждаю вас многими и различными удовольствиями». Опутанный таким обвинением, что, по твоему мнению, может сказать врач? Положим, скажет он правду: все это делал я, дети, для вашего здоровья; сколько, думаешь, крику поднимут такие судьи! Немного ли?

Калл. Может быть; да и ведомо.

Сокр. И как тебе кажется, не будет ли он в величайшем затруднении, что ему делать?

Калл. Конечно.

Сокр. Такое именно состояние достанется, знаю, испытать и мне, когда войду в судилище. Ведь я не могу исчислить там доставленных им удовольствий, которые они называют благодеяниями и пользами, да и не завидую ни тем, кто доставляет их, ни тем, кому они доставляются. И если скажут, что я порчу иногда младших, приводя их в недоумение, иногда старших, заставляя их частно и всенародно произносить горькое слово, то мне не вымолвить ни истины, что все это говорю я справедливо и поступаю так именно для вас, судьи, – ни чего-либо другого, но, может быть, придется терпеть, что бы ни случилось.