На самом деле я, конечно, злюсь: не хотите ничего знать о моем предмете, ну и не надо. Паршивые
Заглядываю в комнату, где должны проходить мои занятия с любознательной молодоженкой. Там, оказывается, двадцать душ меня дожидаются. Оказалось, университетский компьютер немножко ошибся.
— Господа, молодые американские писатели, будущие коллеги, скажите мне, что вы знаете о современной русской литературе?
В ответ — девять мужских улыбок и одиннадцать женских: ничего не знаем.
— Ну хорошо, кто в конце концов может похвастаться, что он что-нибудь знает о литературе? Чтобы начать наш разговор, мне нужно хотя бы знать, какие имена современных русских писателей вам знакомы.
Общая молчаливая улыбка. Потом вверх полезла чья-то бровь:
— Как это? Солженицкин?
Я, признаться, многого и не ждал, но все-таки был удивлен, обнаружив, что выпускники университета, берущие уроки по классу писательского мастерства, то есть господа молодые американские писатели, не знают ни Ахматовой, ни Пастернака (тут, правда, кто-то поднял еще одну бровь — ах, да-да, «Доктор Живаго»… Джулия Кристи, Омар Шариф…), ни Мандельштама, ни Булгакова, ни даже наших эстрадных звезд Евтушенко и Вознесенского, не говоря уже об Ахмадулиной, Искандере, Трифонове, Битове…
Меня-то они как раз знали: в ту весну «Ожог» продавался во всех книжных магазинах, и обо мне чуть ли не каждую неделю писали в больших газетах. Потому-то и записались в мой семинар, что я был, как говорится, issue of the day[157].
— Стыдновато как-то, guys, — мягко пожурил я их.
Они мягко согласились: да-да, немножко стыдновато. Я видел, что на самом деле им не стыдновато.
Среди американской публики (тут, кажется, generalization допустимо, и не только в отношении американской, но и вообще западной публики) распространился страннейший снобизм. Если она чего-нибудь не знает, то это как бы означает, что это «чего-нибудь» просто еще недостаточно сильно, хорошо, примечательно, чтобы пробиться к просвещенному вниманию. Не публике должно быть «стыдновато», что она не знакома с предметом разговора, а самому предмету должно быть не по себе.
Слишком много всего, возражаю я сам себе, слишком много вещей, информации, рекламы. Однако, если этот снобизм уместен в отношении сортов шампуня, он все-таки в отношении русской литературы попахивает просто-напросто цивилизованной деревенщиной.
Однажды молодой профессор-славист рассказал мне со смешком о лекции хорошего русского писателя. Он, понимаете, старается вовсю, а в аудитории его никто и не знает, ни разу даже имени не слышали. «Экие невежды», — сказал я. «Невежды?» — изумился профессор. «Ну, конечно, профессор, ничем другим, как невежеством, это не назовешь».