На эти вопросы я не смог ответить. Они знали джазовые имена гораздо лучше, чем я.
— Там потом появился еще один старый саксофонист, — припомнил я. — Питерсон сказал, что это сюрприз.
— Как?! — вскричали фаны. — Прямо так и сказал?!
— Ну да, встал и сказал: сюрприз для почтеннейшей публики. Он очень хорошо играл, этот старик.
— Кто же это был?
— Да вот что-то не помню, имя как-то вылетело…
— Черный или белый?
— Простите, ребята, — сказал я не без смущения, — что-то не помню, черный или белый… помню только, что с седой козлиной бородою… Колмен Хоукинс! — вдруг вспомнил я. — Да-да, это был именно он.
— Колмен Хоукинс! — вскричали люди в толпе. — Да как можно забыть это имя?! Братцы, этот товарищ в Лондоне слушал Питерсона и Хоукинса
Неожиданно я оказался в центре внимания. Мои не очень-то толковые воспоминания передавались из уст в уста в глубину толпы. Я чувствовал себя неловко, как будто что-то стащил с алтаря джазовой славы. Народ, однако, смотрел на меня с неподдельным восхищением и, как в Советском Союзе говорят, с «хорошей завистью». Никто, кажется, не понимал, что перед ними довольно известный писатель, я был здесь просто «товарищем, который Питерсона и Колмена Хоукинса слушал живьем». Стоявший вплотную к рассказчику провинциальный интеллигент снял шапку и вытер ею потное лицо.
— Ну вот, все-таки не зря прилетел из Саратова, — вздохнул он. — Все-таки хоть вас послушал, товарищ… Ну а в Америке вам не приходилось джаз слушать?
Для сохранения правдоподобия я соврал:
— Нет, не приходилось.
Толпа на Берсеневской набережной, охваченная общим и несколько пьянящим чувством разочарования, не могла разойтись в течение нескольких часов. Через реку на нас, словно бесстрастная стража, смотрела группа кремлевских башен.
В это время Оскар Питерсон в самолете приближался к Лондону. Праздные в тот вечер, его гениальные пальцы чуть-чуть пошевеливались на коленях, как бы нащупывая минорную импровизацию «Московские обиды»…
Среди новых русских иммигрантов в Америке есть некоторое число людей, которые оставили СССР и прибыли сюда не в последнюю очередь для того, чтобы слушать джаз. Удается ли им на родине этого искусства, где легендарные имена их кумиров волей-неволей утрачивают часть своего серебристого звучания, сохранить свой энтузиазм сродни тому, которым, например, всю жизнь пылает мой одноклассник Генка Кваркин, ныне генерал Советских Военно-Воздушных Сил?