– Все мы борзеем время от времени, – примирительно ответил Том. – Так мы к тебе за кассетой зайдем?

– Если найду.

– Я тебе дам – найду! Это лучшая кассета на районе! Италия!

– Шучу я. Дома лежит, на тумбочке. Ты, кстати, борщ будешь? Мамка сегодня наварила.

– Спрашиваешь?! – Том живо вспомнил мать Монгола, современную подтянутую женщину. С ней было всегда интересно поговорить на любую тему, но подлинное, глубокое уважение возникало к ней оттого, что всех вечно голодных друзей ее сына она сразу, без расспросов, усаживала за стол.

В желудке сразу заурчало.

Они уже подошли к подъезду, как вдруг со двора кто-то протяжно свистнул.

– Монгол!

Они повернулись. К ним шла компания пацанов. Троих, Мосю, Воху и Лимона, Том знал хорошо, с двумя другими просто здоровался.

– Здарова.

– Монгол, привет. Слышал? Наших на лагере опять… – Невысокий чернобровый Мося сделал характерный жест, стукнув кулаком в свою открытую ладонь. – Что делать будем?

– На Стекляшке?

– Угу. Гога звонил. Говорит, что сегодня опять придут. Обещали.

– Семечек дайте. – Лицо Монгола приобрело свирепый вид. Он почесал нос, и, оглядывая немногочисленное воинство, сказал с неподдельной обидой:

– Надо бы вломить, паца.

– Ясен пень. Для того к тебе и шли, – обыденно сказал Лимон, коренастый пацан с желтушного цвета лицом. В руке он подбрасывал тяжелый цилиндр с выемками под пальцы.

– Цел до сих пор? – Том кивнул на кастет.

– Что ему сделается? – улыбнулся Лимон.

Этот кастет Лимон выменял у Тома еще в школе. Том вспомнил, как на пустыре за домом плавил свинец из аккумуляторных решеток, а потом заливал его в гипсовую форму. Гипс использовался уже не раз. Форма крошилась, отчего на кастете оставались ямки и вмятины, и Том долго доводил его напильником до совершенства.

– Мало нас, на Стекляшку идти. А сборы только на следующей неделе, – уныло пробормотал Мося.