— Где плуги? — кричал он. — Гоните к плугам коней!

Почти невидимое при дневном свете, призрачно пляшущее пламя широким веером расползалось от лагеря, ветер разбрасывал в стороны искры, в небо косо потянулся густеющий дым.

Надежда сбросила вниз вилы, сползла со скирды. Ей стало страшно. В юности, еще до замужества, она уже видела степной пожар под Сергеевкой. Тогда все сгорело дотла и люди, будто пьяные, бродили на пепелище и плакали черными от сажи слезами...

Плуг уже проложил темную борозду.

Огонь катился по жнивью желтой волной. Стерня трещала. Ржали, тревожно раздувая ноздри, лошади. За узкой серой полоской дороги начиналось нескошенное поле.

— Люди! — взлетел над степью полный отчаянья крик Надежды. — Родные мои, чего же мы стоим?!

В ту минуту они были похожи на солдат. Так же, как солдаты, отчаянно бежали в атаку и так же, не слыша собственного голоса, кричали. Только вместо винтовок руки сжимали лопаты, вилы, грабли и кричали они не фронтовое «ура», а что-то свое, неразборчивое, по-женски визгливое.

Вгрызались в землю и яростно швыряли ее в огонь, глушили пламя лопатами и топтали ногами. А Клим Гаевой гнал борозду за бороздою, пока не пересохло простреленное горло. Улька, насмешливая Улька вела его от плуга и шептала что-то ласковое.

...Надежду Щербак вынесли на руках, у нее обгорели ступни, покрылись пузырями икры. По телу растекался жар, мучила жажда. Кылына смачивала ее потрескавшиеся губы, жалобно хныкала:

— Ну что же ты, кумонька, наделала? Больше всех тебе надо? В самое пламя тебя понесло...

Подъехал на бедарке Карпуха, постукал кнутовищем о передок.

— Кыля!

— Чего тебе?

— Бригадир велел отвезти Щербачиху в больницу. Езжай со мной... Помрет еще в дороге, а Карпуха отвецай.

— Ах ты, фашистский прихвостень! — подскочила к нему Кылына. — Типун тебе на язык!.. Конечно же, поеду, тебе не доверю.

Карпуха зашаркал к скирде.

— Вот-вот. На Карпуху теперь все можно валить, он без права голоса. Скажи, что, мол, Карпуха стерню поджег — поверят. А как же? Не чей-то там отец, полицаев...

— Не вкусила душа чеснока — то не завоняет. Ты куда, идол, солому прешь? Не видишь, какие ноги? Сенца подай, да зелененького...

Скрипели, словно коростель, колеса. Рядом с возом, заглядывая через борт, шла Катя.

— Вы давно, тетя, дома не были? С воскресенья? А я вчера в райком ходила. Смотрю, на вашу хату голуби сели. Хохлатенькие. Такие у Антона были. Может, они?