Фалько покосился на солнце, взглянул на другую сторону болота, вздохнул. «Страшно, Пилип? — спросил сам себя. — Страшно, еще и как страшно...»

Чтобы не передумать, поскорее завернул коней к берегу.

— Э-ге-гей, мужики!

Обоз остановился.

Напрямик, через желтый косяк сурепки, бежали погонщики.

— Ты что надумал, Пилип? За такое дело сразу под ноготь...

— Блоха и та из-под ногтя выпрыгивает, а у нас с вами хоть и плохонькие, а все же головы на плечах... У меня сын, Андрюха, а у тебя, Семенович, брат в Красной Армии. Что им скажем? Глаза у дворняги взаймы попросим?

— Эх, не умерли в пеленках, так и в рядне не сгинем!

— Заворачивай, пока никто не наскочил!

Один за другим опрокидывали над обрывом шарабаны. Откуда и силы взялись! Расплавленной бронзой полилась пшеница в болото. Сцепили зубы деды, боялись впустить в сердце сомнение. А когда все закончилось, засосало под ложечкой.

— Столько хлеба! Жаль...

— Пусть его лягушки едят, чем враги наши.

— Пожалел Фома веревку и связал себе петлю! Загоняй в самую воду! — командовал Фалько. — Да коней, коней выпряги, очумел?

Он потерял картуз, рыжие волосы вздыбились, будто иголки у ежа, глаза полыхали давно забытым блеском.

— Вяжите друг друга вожжами! Ну, кому говорю! Ты, Семенович, беги в село и кричи: «Партизаны!» Стой! Сперва меня свяжи... А теперь, мужики, запомните: жизнь наша на кончике языка. Давай, Семенович, дуй в село... Наскочили, связали... ну, сам знаешь...

35

35