Позже Диего тоже пойдет в морг попрощаться с Йованом.

— Я положил ему сигарету в карман, — улыбается. — Выкурит по пути.

Он стоит ко мне спиной, смотрю на его спутанные волосы. Вернувшись, он раздавил улитку на пороге. Почувствовал под ногами осколки ее раковины. Как жаль, что он убил живое существо, говорит, теперь он обо всем жалеет… ему кажется теперь, что в каждой жизни прячется еще одна. Целый лабиринт жизней.

— Видел ребенка?

— Какого ребенка?

— Ребенка голубого цвета, рядом с Йованом…

Говорит, не видел никакого ребенка, когда был там. Никакого ребенка.

— Рядом, труп мальчика… сразу за пустой каталкой, — настаиваю я.

Пожимает плечами. Поворачивается ко мне:

— А что, что с тем ребенком?

Хочу рассказать ему все, но не могу вымолвить ни слова.

— Он умер.

Утопаю в слезах, как будто падаю в бездонную щель полуприкрытых глаз того мальчика, которые уже под землей, прилеплены к земле, как раздавленная улитка. Я больше никогда не буду так рыдать, даже когда останусь одна. В тот день я буду сильной, как боснийская вдова, как Велида.

Она сказала, стоя у трупа мальчика: «Мужья могут умирать, дети — нет».

И ее боль сжалась, как улитки в кипятке.

Я наверняка это запомню.

А сегодня я оплакиваю все, даже то, чего еще не было. То, что я увидела на черной дороге этих несомкнутых век.

Через какое-то время я прихожу в себя, но теперь я уже не та. Я стала тем, что остается на пляже после урагана, — безмолвной, разоренной пустошью, посреди которой неожиданно появляется что-то, например перевернутый дорожный знак.

— Знаешь, на кого был похож тот ребенок? Помнишь Анте?