Несчастный отец, узнав о содержании этого праведного приговора, бросается к ногам государя, добиваясь отмены. Слезы, проливаемые у ног Генриха Великого,[559] вздохи и жалобы, исходящие из уст дворянина этого, белого, как лунь, глубоко тронули сердце непобедимого монарха, слишком, пожалуй, чувствительного к чужому страданию.

— Отец мой, — сказал он ему, — встаньте и объясните мне причину скорби вашей, и я помогу вам, если возможно.

— Увы, государь, — отвечает несчастный, — я прошу у вас жизни моих детей, которых собираются казнить, если не поможет им ваша милость.

— Если, — отвечал король, — есть какая-нибудь возможность остаться им в живых — дарую им жизнь.

Видя его желание ближе ознакомиться с причиной их осуждения, сопровождавший его вельможа вкратце доложил, что знал.

— Отец мой, — сказал тогда король, — не могу, перед Богом, простить это преступление: слишком оно велико. Пришлось бы мне когда-нибудь ответить за это поставившему меня верховным судьей своего народа.

Бедный отец, увидя неизбежность осуждения своему несчастному потомству, не нашел иного прибежища, как плач и рыдания.

Тем временем приговор объявлен преступникам. Дают им время исповедаться.

— Смелей, брат, — говорит тогда Доралиса, — умирать, так умирать достойно. Пора нам понести наказание, которое мы заслужили. Не будем бояться исповедать грех наш перед людьми, если надо будет скоро отвечать за него перед Богом. Велико его милосердие, дорогой брат. Он нам простит, только бы имели мы истинное сокрушение о грехах наших. Увы, господа, — говорит она затем судьям, — признаю, что по справедливости заслужила я смерть, но прошу вас избрать ее для меня самую, какую только можно, жестокую, лишь бы вы сохранили жизнь этому бедному дворянину. Я ведь всему злу причиной, мне и должно одной понести наказание, к тому же и большая молодость его должна побудить вас к состраданию. Он еще может при случае послужить государю своему.

Такую речь держала она к обоим судьям, чтобы заставить их пожалеть брата. Но то были даром потраченные слова. Приговор был уже вынесен и она предана в руки исполнителя высшего правосудия. Казнь произошла на Гревской площади. Никогда еще не видели такого стечения народа, как при этом зрелище. Площадь была переполнена настолько, что давили друг друга. Окна и крыши домов были все заняты.

Первым лицом, появившимся на этом позорном театре, была Доралиса, проявившая столько смелости и решимости, что все дивились ее самообладанию. Присутствовавшие не могли запретить своим глазам оплакивать эту красавицу. И действительно, так она была хороша, что на всем свете трудно было найти, с кем бы можно было ее сравнить. Когда она взошла на эшафот, казалось, что будет играть вымышленную, а не настоящую трагедию: ни разу не побледнела она. Бросив взор направо и налево, она возвела его к небу и, сложив руки, стала молиться так: