Однако наша книга имеет не случайный подзаголовок (см. обложку). Цель наша шире, чем простое осмысление творчества Е. Герцык – все же достаточно «камерного», в соответствии с ее собственным определением[4]. Ведь наша героиня не просто «творила» из себя – одновременно она отражала эпоху Серебряного века, опять-таки, по ее собственным словам: «Как сестра моя, так и я отражали свое время – перевал веков»[5]. И здесь, быть может, сильной стороной феномена Евгении Герцык оказывается то, что выше было расценено как слабость: некое безволие, творческая пассивность, природная женственность. Парадоксальным образом об эпохе «перевала веков» больше расскажут «Воспоминания» Е. Герцык, чем близкое по жанру «Самопознание» Н. Бердяева: избыток творческой воли Бердяева, напор его мощной личности, при всей точности бердяевских характеристик и оценок, тем не менее подчинили картину эпохи бердяевскому «я», окрасили в тона его ауры. В «Самопознании» мы не найдем столь же выразительных портретов современников, как в «Воспоминаниях» Е. Герцык; и если последняя посвятила Бердяеву целую главу своей книги, то у философа, хотя он очень ценил дружбу Евгении Казимировны, для нее самой в мемуарах нашлось всего несколько строчек… Короче говоря, некая творческая пассивность писательницы сделала ее весьма чуткой свидетельницей своего времени: в самом деле, самым лучшим зеркалом является то, чья отражающая поверхность – зеркало как таковое – заметна меньше всего. «Воспоминания» вместе с другими текстами Е. Герцык не только суть коллекция великолепных персоналий, но и сокровищница ключей ко многим тайнам Серебряного века – к эзотерическим исканиям на «Башне» Вяч. Иванова, к русскому неоязычеству, к таким по сей день едва ли вскрытым тенденциям русской мысли, как феноменология, гетеанство, как русское ницшеанство. В меру наших сил мы затронем эти проблемы в нашем исследовании. Нашей целью будет не воссоздание точной внешней биографии Е. Герцык, но, скорее, определение вех ее духовного пути – описание ее экзистенциальных встреч с явлениями эпохи. Итак, задача наша двойная, а точнее – двуединая: писатель и его время, а вернее – человек и его время, поскольку, повторим, профессиональным писателем Евгения Казимировна все же не была.

Если в нашей заинтересованности феноменом Евгении Герцык и есть элемент академизма, тем не менее он не основной. Образ этой необычной женщины – провинциалки и хозяйки столичного салона, жительницы Крыма и паломницы к святыням Европы, язычницы по натуре и монахини по образу жизни, с равной свободой общавшейся со светилами русской мысли и с темными крестьянами – не только укоренен в своей эпохе, но представляется исключительно актуальным и в наши дни. Евгения Герцык – не только мыслитель Серебряного века, но и наша духовная современница. Объяснимся. Дело в том, что традиция высокой духовной культуры, которая оформлялась в первые три десятилетия XX в. (в России, а затем в эмиграции), в силу всем известных событий и обстоятельств была прервана. И после упразднения идеологического засилья в нашей стране в начале 1990-х гг. (а для кого-то, как было отмечено выше, этот рубеж уже был пройден за 20–30 лет до того) ищущий человек оказался, по сути дела, в духовной ситуации начала XX в. Ныне он идет по тем же путям, какими шла – вместе со своими современниками – Евгения Герцык. Это и ницшеанство (а кто из нас не испытал страстного увлечения Ницше?), и Восток вместе с теософией и антропософией, которые (в особенности последняя) пережили настоящий бум в недалеком прошлом; это и полуязыческая, псевдохрис-тианская мистика, с которой Евгения встретилась на Башне, – аналогами башенной секты в наши дни служат общины типа Богородичного центра, а также ориентирующиеся на «русскую Софию» некоторые «мистериальные» общества в Европе и США; это, наконец, православная Церковь. С ней у Евгении были очень непростые отношения, – но все ее сомнения и вопрошания возрождаются в душах интеллигентов, пришедших в Церковь и сегодня! Феномен Евгении Герцык выступает в роли зеркала и для нас самих, мы извлекаем для себя урок из ее разочарований, – а порой нам хочется ее поучить, указать на грубые ошибки в ее суждениях, опираясь на наш собственный, больший, чем у нее, исторический опыт (это касается прежде всего ее восторгов перед набирающей силу советчиной 1930-х гг.). Одним словом, «внутренний человек» Евгении удивительно близок, родственен нам самим, она – наше alter ego в Серебряном веке в большей степени, чем кто-либо другой. С ней мы проживаем ушедшую эпоху: через нее расширяется наша личность, обогащаясь встречами с Бердяевым и Шестовым, поездками в Рим, крымскими горными походами, – но и терпением голода и холода, погружением в ад Гражданской войны и террора, бездомных скитаний, какого-то опьянения 1930-х гг… Ее, в сущности, «глубоко интимный» и «одинокий»[6] жизненный настрой созвучен тем, кто в нынешней России чувствует себя в таком же «интимном», сосредоточенном одиночестве. Так ли мало сейчас подобных людей? – Именно их и хочется в первую очередь пригласить к размышлению о судьбе Евгении Герцык, на самом деле – к глубинному общению с нею самой.