Восстание

Восстание

Наступил еще один полный неизвестности день в небольшом городке, где домишки сплошь были покрыты черепицей, а среди лабиринта закоулков имелась всего лишь одна сравнительно широкая улочка, которая начиналась где-то в долине и тянулась вверх в горы. Городок лежал в объятиях холмов, поросших восьмидесятилетним лесом. И над всем этим голубело, как прозрачное богемское стекло, весеннее небо.

Побросав работу, люди отсиживались за закрытыми дверьми у радиоприемников, из которых, однако, доносился лишь треск из эфира. Время от времени они поглядывали друг на друга, и в их взглядах можно было прочитать одновременно и страх, и надежду.

В одной из небольших квартир этого городка, географические координаты которого соответствовали 50 градусам 35 минутам северной широты и 12 градусам 46 минутам восточной долготы, было принято в ту среду такое решение, от которого у жителей буквально бы перехватило дух.

И только высокое небо, на котором ярко светило солнце, оставалось ко всему безучастным, да с гор, как и прежде, дул ласковый ветерок, вращая флюгер на башне местного замка.

СРЕДА

СРЕДА

1

В самодельной коляске он подъехал к окну и увидел, что на улице повстречались две колонны. Воинским отрядом, направлявшимся в горы, командовал лейтенант; отрядом, который спускался в долину, — фельдфебель. Изнуренные солдаты с пепельно-серыми, усталыми от бессонных ночей лицами примостились на узкой обочине дороги. Их застывшие взгляды, казалось, не замечали ни лейтенанта, ни фельдфебеля, которые тоже не смотрели друг на друга, будто один другому не доверял ни на грош.

Хайнике подкатил коляску к окну. Ему хотелось дотянуться до оконного шпингалета. Он приложил немало усилий, но так и не смог открыть окно. Тогда он схватил трость, которой была застопорена коляска, и ударил ею по шпингалету. Каких усилий стоил ему этот взмах руки! Хайнике застонал и, откинув голову назад, почувствовал прилив крови к вспотевшим вискам.

С улицы доносился разговор лейтенанта с фельдфебелем.

— Фельдфебель, вы видели русских? — спросил лейтенант.

— Не приходилось.

— Они играют с нами в кошки-мышки! — продолжал лейтенант. — Причем русским понравилась эта игра. Мы в ней — мыши, а они, русские, — кошки.

— Сначала поймать, затем сожрать! — громко прорычал фельдфебель, будто лейтенант находился в километре от него.

Однако затем они стали разговаривать совсем тихо, и Хайнике не мог уже разобрать ни слова. Но ему сейчас уже было не до этого: до боли стало неудобно сидеть в коляске. Эту коляску он смастерил из старого шезлонга, одного колеса от детской коляски и двух велосипедных колес. В ней он передвигался по квартире, но коляска, конечно, не решала всего комплекса проблем, связанных с его болезнью. Как только он вылезал из нее и начинал ковылять по комнате (а после того как он целый день находился в коляске, ему было намного труднее передвигаться без нее), он невольно игнорировал все предписания врачей и подвергал свою жизнь серьезной опасности. Иногда ему в голову приходила мысль выйти на улицу и отправиться в город. Может, и образовался бы тогда какой-нибудь тромб, который начал бы бродить по артериям. Смотришь, и добрался бы до сердца или легких… Ну и что? Вспомнит ли кто о нем? Возможно, обмолвятся: «Вот и Хайнике не стало». Он знал, что ему суждено умереть в своей коляске, а до этого смотреть только на черепичные крыши своего Вальденберга. Он уже никогда не побывает ни в городском парке, ни на рыночной площади, не увидит больше плещущий фонтан…