Чтобы сделать Кознышева, в согласии с новой композицией эпилога, проводником, помогающим читателю как бы исподволь войти в атмосферу элитистского панславизма, автору приходится видоизменить его идейно-политический портрет. На перемену в Кознышеве после фиаско его книги обратил внимание в своем знаменитом полемическом разборе толстовского романа Ф. М. Достоевский, но он акцентирует скорее новый темперамент персонажа, чем его новое политическое позиционирование: «[Он] бросился в славянскую деятельность, и с таким жаром, какого от него и ожидать нельзя было»[1056]. До этого Кознышев выступает в романе как государственнически настроенный либерал, ратующий за прочные, правильно работающие институты[1057] (в чем, впрочем, Толстой тоже усматривал догматизм и фальшь). Теперь же он оказывается убежденным панславистом, причем скорее почвеннического, чем модернизаторского[1058] замеса, верящим в духовное призвание русского народа; самостоятельная, в полный голос говорящая пресса ценится им ныне потому, что через нее «[н]ародная душа получила выражение» (647/8:1). Ранее в романе снисходительно отзывающийся о Левине как «славном малом», «с сердцем, поставленным хорошо» («как он выражался по-французски» — поясняет нарратор), но мыслящем непоследовательно (229/3:1), Кознышев в новом качестве присяжного панслависта в споре с тем же Левиным претендует на еще лучше «поставленное» сердце и существенно меньше заботится о логических доводах: «Это чувствуется в воздухе, это чувствуется сердцем. <…> [В]се почуяли стихийную силу, которая захватила их и несет в одном направлении» (677/8:16).

Улики весьма поспешной ревизии сохранились в авантексте. Так, в финальной верстке Части 8 характеристика Кознышева: «и прежде слегка интересовавшийся этим [славянским. — М. Д.] вопросом» — изменяется на куда более весомое «и прежде бывший одним из возбудителей этого вопроса»[1059], что и переходит в ОТ (647/8:1). Задним числом правка корректирует политический профиль, уже очерченный в напечатанных ранее частях, почти в ущерб историческому правдоподобию. Кознышева из Части 8, излагающего — чуть ли не в духе органицистской историософии «России и Европы» Н. Я. Данилевского, — давно им выношенный «план <…> о том, как освобожденный сорокамиллионный мир славян должен вместе с Россией начать новую эпоху в истории» (681/8:1), трудновато вообразить пишущим в течение шести предшествующих лет opus magnum «Опыт обзора основ и форм государственности в Европе и России» (645/8:1)[1060]. Этот последний, судя по всему, должен был быть выдержан в позитивистских традициях исторической «государственной школы», далекой от славянофильства.