Внизу на первом этаже Гостинки Пальчиков чуть не купил крестик с цепочкой – золотые. На них распространялась тридцатипроцентная скидка. Пальчиков давно думал о золотом крестике с цепочкой. Теперь от покупки его остановило то, что от сегодняшнего шопинга он ожидал куда более насущного и габаритного результата. Он вспомнил о слаксах. Он направился через Невский проспект, к Пассажу. Но в Пассаж не вошел, а прошествовал в Гранд Палас. Здесь, в стеклянном атриуме, было умиротворенно, как во дворце у одинокого вельможи. Пальчиков перекинулся вежливостями с продавщицами в Bogner, в Ferragamo, в Burberry, уточнил в обувной Mania Grandiosa, есть ли туфли на подошве гудиер. Затянутый в костюмчик юноша-продавец в ответ обвел рукой с пухлой манжетой и розовой запонкой целую полку. Пальчиков почти везде вопрошал: как они помнят все эти лейблы? Тут забываешь, кто такой Моцарт, а вы помните всяких-разных Корнелиани и Кортигиани. Он думал, что кто-нибудь ему скажет, что фраза «Забываю, кто такой Моцарт» – кажется, старая кавээновская шутка. А он поправит с удовольствием: не старая кавээновская шутка, а шутка старого КВНа, не нынешнего танцевально-эксцентричного, а прошлого – вербального, литературного. Но продавцы-консультанты говорили, что это их работа – помнить, чем славен Корнелиани и чем Кортигиани. «Да и вы ведь их знаете», – решилась раскусить жеманность мнимого покупателя строгая подросток-продавец. Пальчиков чуть не обиделся, но самокритично прикусил язык.

Он дошел до Владимирского Пассажа. В стоковом «День и ночь» зарезервировал еще одни штаны, третьи за день, – летние, зеленоватые, какие-то низкие, что ему нравилось, опять словно куцые, но нарочито, стилистически куцые. На втором этаже Пальчиков любовался вещами Transit. Продавщица (кажется, из тех, которые плохо запоминают людей) видела, что ничего транзитовское он не купит, ибо чересчур любовался этими куртками и сумками, интересовался о скидках; продавщица стала нахваливать ему другой, экономичный, бренд. Из салона напротив на Пальчикова озиралась знакомая, экзальтированная продавщица. Экзальтированной она показалась ему тогда, когда он купил у нее костюм Zilli (конечно, контрафактный). Она всплескивала руками, и качала головой, и цитировала то ли Тома Форда, то ли какого-то философа. Она искренне твердила, что поражена, как сел на него костюм: ни убавить, ни прибавить. Когда Пальчиков расплатился, она стала говорить, что ее мечта, конечно, не шмотками торговать, а в воскресной школе детишкам Закон Божий преподавать. У нее лицо было с тиком, и Пальчиков ее начал бояться, уже при знакомстве сторониться. И теперь он отворачивался от ее отдела, чувствовал, что она магнетически, зазывно глядит ему в спину. Она помнила тот костюм. Она любила тот костюм на нем. Она не понимала, почему этот мужчина-покупатель не подходит к ней, почему отводит глаза. Она не могла поверить, что костюм его разочаровал. Пальчиков хотел ей объяснить: не беспокойтесь, костюм мне очень нравится, хоть и надевал я его всего лишь один раз. Но я почему-то страшусь вас, мне кажется, что следующая вещь, которую я у вас вдруг, под вашим нажимом все-таки приобрету, окажется отвратительной, бессмысленной, вследствие чего и прекрасный костюм Zilli потеряет для меня свою привлекательность.