Что бы ты ответил человеку, которого почти забыл, которого решил забыть и от которого вдруг пришло признание в любви? Что-нибудь да ответил, – понимал Пальчиков. – Я бы не мог не ответить, я словоохотливый. Я бы ответил так, не любя человека, не вспоминая о нем, понимая его: «Спасибо за признание. Это очень дорогое признание. Спасибо за теплоту. Неужели я ее достоин? Мне чрезвычайно приятно, мне радостно. Будь счастлива!»

Почему так не ответила Дарья? Почему совсем не ответила? Значит, ответит по-другому, не теперь, – решил Пальчиков. – Значит, не забыла. Забывает, но не забыла. Не надо мешать ей забывать. Это, видимо, очень сладко – забывать, забывать незабываемое, как засыпать.

Пальчиков знал, что Дарья не вернется в Россию. Дарья теперь больше иностранцев иностранка. Если она и вернется когда-нибудь в Россию, то лишь тогда, когда уже не нужно будет возвращаться победительницей.

32. По кочану

32. По кочану

Однажды, еще молодым, Пальчиков слышал, как один пьяненький поэт в конце пирушки жаловался на судьбу. Вероятно, во всеуслышание он это делал впервые. Он полжизни крепился, храбрился, хохотал, как непризнанный гений, и вдруг проговорился. «Почему, Господи?» – воскликнул он. «Почему ни славы, ни пользы? – твердил поэт. – Я хорошо пишу и, кажется, верно пишу. Никто не читает, никто ничего не читает. Но молодые ведь должны читать, должны любопытствовать, в них должна кипеть энергия познания, энергия якобы бессмертия. Почему, Господи?»

«По кочану», – кто-то отрезал за столом. Было неизвестно, кто. Над тарелками и бутылками плавал дым и смех, становилось сумрачно, компания собралась большая, радостная. Присутствовали и профессор Маратов, и Герцман. Но не они это молвили.

Теперь Пальчиков спрашивал: «Почему, Господи?» И отзывался сам себе: «Не называй меня Господом». – «А как?» – «Никак».

Пальчиков любил говорить о Боге с сыном и проститутками, только с сыном и проститутками. С сыном он говорил о религии как близкий с близким, как педагог. От интимной близости, как с чужими, он говорил с проститутками, перед которыми был гол и которые перед ним были голы, которых более на своем веку он не встретит. Проститутки привыкли к причудам клиентов. Кто-то из них, казалось, действительно верил в Бога, но эти душу перед Пальчиковым не раскрывали. Они слушали и улыбались, они всегда торопились. Другие любили говорить о Боге, рассказывали, как и что их иногда спасало от неминуемой гибели чудесным образом.

Никите Пальчиков внушал, что, если не пришел к Богу сразу, словно от самого Бога, приходи к Нему от верующих умнейших людей, которые для тебя авторитетны, которым ты смотришь в рот. Пальчиков просил Никиту иногда креститься. «Папа, – уточнял Никита, – я забываю: сначала на правое плечо?» – «Сначала на лоб». – «Это я знаю. А потом на правое?» – «Да, на правое», – начинал раздражаться Пальчиков. Он не говорил сыну: «Ты ведь не католик, чтобы на левое». Пальчиков боялся, что Никите может понравиться креститься как католику: так, мол, слева направо, «прикольнее».