Возница поддал вожжами — лошади побежали живее. Сзади в мерцающем тумане, поднимающемся от нагретой земли, уже были плохо различимы соломенные крыши, постепенно погружающиеся за серую линию горизонта; только костел еще отчетливо поблескивал серебром крыши.

Мимо нас промчался газик с красноармейцами. Они пели. На запад тянулись с тяжелым гулом эскадрильи советских бомбардировщиков. Фронт был совсем близко, однако мы ехали на восток.

От райвоенкомата до сборного пункта дорога была короткой, но нелегкой. Надо было протиснуться через решетчатую калитку, где толпилась группа заплаканных родственников, пытавшихся пробраться на двор к своим близким, которые, не будучи еще солдатами, не были уже и штатскими, потом повернуть налево, к печально знаменитому зданию бывшей криминальной полиции, и почувствовать радость при виде нарядного фронтона кинотеатра «Казино», где мною впервые было пережито счастье встречи с фильмом, затем пролезть через пролом в кирпичной стене, сделанный, вероятно, случайной бомбой (так как остальные были сброшены в районе моста на Сергече), проскользнуть во влажную тень городского сада, где на горизонте вдали маячило бесформенное здание бурсы, и, наконец, очутиться на небольшой площади перед белостенным магистратом, за которым, скрытая в зелени дикого, винограда, находилась наиболее известная мне постройка: моя гимназия. До того как я услышал первые завывания бомб, здесь был мой городской дом. До блеска натертые полы, запах керосина в коридорах, нервная суматоха экзаменующихся, и среди всего этого я, деревенский мальчишка, в домотканых штанах, ощущавший себя моряком, лишенным компаса, в неизвестных ему водах. Но я тогда сдал экзамен. А когда сменил свою крестьянскую одежду на синий мундир с голубыми кантами и голубой нашивкой, с номером «606» на левом рукаве, то окончательно пришел в себя.

Все осталось как прежде: погнутая решетка ограды — следы нашей юношеской пробы сил, за что нам сильно попадало от воспитателей; пролом в заборе, поспешно залатанный досками от старых ворот; начисто лишенный зелени двор и запах, намекавший на близость строения, в которое даже короли ходят пешком и в котором мы пробовали вкус махорочных окурков. Так и кажется, что сейчас здесь появятся бледный, пухлый еврей Плюссер, прекрасная Вейссовна, объект вздохов большинства гимназистов, грязный Михайловский, крикливый Стеттер, педантичный Шлиз, таинственный Петри, злобный Жак, подчеркнуто любезный и дружелюбный Сташек, мой сосед по парте, и вся наша шумная школьная толпа. Но я никогда их уже не встречу: многие из моих соучеников окончили свою жизнь в еврейской братской могиле.