…Ты судорожно зажался в своей силе, и судороги все еще не прошли, а толку от этого – никакого… Ведь ты хочешь только быть сильным – и всё… Только и ныл: «я» да «я», да «несправедливо, что я страдаю», заладил твердить – какой я благородный, да какой утонченный, да мне не дают показать, что я за человек…
…Ты судорожно зажался в своей силе, и судороги все еще не прошли, а толку от этого – никакого… Ведь ты хочешь только быть сильным – и всё… Только и ныл: «я» да «я», да «несправедливо, что я страдаю», заладил твердить – какой я благородный, да какой утонченный, да мне не дают показать, что я за человек…
Макс Хёльц, известнейший политический «террорист» двадцатых годов, который, отбыв восьмилетний срок в немецких тюрьмах, освободился по амнистии в 1928 году, в своей книге «От Белого креста к Красному знамени» – заслуживающем и сегодня прочтения повествовании о своих юных годах, борьбе и пребывании за решеткой – упоминает о неописуемом впечатлении, которое произвели на него при возвращении картины уличной жизни большого города, автомобили, витрины и люди[372].
Самую значительную из всех историй о возвращениях рассказал Эрнст Толлер. Он сам пережил такое возвращение в совершенно по-новому настроенное веймарское общество после пятилетнего заключения в печально знаменитой баварской тюрьме Нидершёненфельд-ам-Лех (1919–1924). Когда он вышел на свободу, республика впервые за все время своего существования, как казалось, приближалась к стабилизации. В эти годы «вынужденных решений под давлением обстоятельств», компромиссов и новых реализмов Толлер продолжил процесс политическо-морального отрезвления. Он буквально проникся циническим духом времени, изучил и нарисовал его портрет, используя для этого все средства. Результатом его наблюдений стал один из наиболее впечатляющих спектаклей десятилетия, исполненный знания времени и несущий на себе отпечаток боли, вызываемой ростом очень горького, но отличающегося ясностью взгляда реализма, – «Оп-ля, мы живы»[373]. Эрвин Пискатор поставил пьесу в 1927 году в Берлине, истратив на это большие средства.
«Надо учиться видеть и тем не менее не давать себя победить», – говорит во втором акте пьесы рабочий Кролль. Тот, к кому обращен этот призыв, – участник революции 1918 года Карл Томас, который возвращается в общество, проведя восемь лет в сумасшедшем доме. Сохранив в голове старые идеи, он сталкивается с новой действительностью образца 1927 года. Он не может понять, что произошло за время его отсутствия в головах ответственных, честных людей, которые сражались тогда вместе с ним. Два процесса развития свиваются для него в пугающий клубок, который оказывается выше его понимания: с одной стороны – это конфронтация старых утопически радикальных левых с болезненными фактами повседневной жизни республики; с другой – это изменение массового климата большого города, который теперь настроен на потребительские, полные иллюзий косметические и рассеянно-разбросанные формы жизни. Ему, выпущенному из сумасшедшего дома, кажется, что теперь он и подавно очутился в настоящем «бедламе». Тем не менее он быстро понимает, что улыбчивая физиономия – непременная принадлежность нового стиля, и это совершенно в духе того «морально-розового цвета лица», которому был столь привержен шеф отдела кадров. В результате он отправляется к хирургу-косметологу: