Когда днем 13 октября 1964 года лайнер с Н. С. Хрущевым и А. И. Микояном на борту приземлился в правительственном аэропорту Внуково-2, то вопреки давно установленному протоколу у трапа самолета их встречали не все члены высшего руководства, а лишь председатель КГБ В. Е. Семичастный, секретарь Президиума Верховного Совета СССР М. П. Георгадзе и начальник 9-го Управления КГБ СССР полковник В. Я. Чекалов. С аэродрома все сразу же проследовали в Кремль, где уже полным ходом шло заседание Президиума ЦК, которое продолжалось почти два дня, до вечера 14 октября, то есть до момента созыва внеочередного организационного Пленума ЦК, члены которого буквально накануне прибыли в Москву.

Как это ни странно, но протокол этого заседания не велся, и о содержании состоявшегося разговора можно судить лишь по отрывочным конспективным записям заведующего Общим отделом ЦК В. Н. Малина[1], дневниковым записям Л. И. Брежнева[2] и мемуарам ряда его участников, в том числе П. Е. Шелеста, В. В. Гришина и А. Н. Шелепина[3]. Судя по документам, на этом заседании присутствовали все, за исключением тяжело болевшего Фрола Романовича Козлова[4], члены Президиума и Секретариата ЦК. Однако слово для выступлений в заранее оговоренном порядке получили только 14 человек, а именно Л. И. Брежнев, открывавший и закрывавший это заседание, а также П. Е. Шелест, А. Н. Шелепин, А. П. Кириленко, К. Т. Мазуров, Л. Н. Ефремов, В. П. Мжаванадзе, М. А. Суслов, В. В. Гришин, Ш. Р. Рашидов, Д. С. Полянский, А. И. Микоян, А. Н. Косыгин и Н. В. Подгорный, сменявшие друг друга на трибуне Свердловского зала Большого Кремлевского дворца именно в таком порядке. Все выступавшие с разной степенью эмоций, выражений, примеров и аргументов стали хором обвинять Н. С. Хрущева в попрании всех ленинских норм и принципов коллективного руководства, абсолютно хамском поведении по отношению ко многим своим коллегам по руководящим органам партии и правительства, в крупных провалах во внешней и внутренней политике, создании собственного культа, в бездумных и бесконечных реорганизациях государственно-партийного аппарата, неизбежно приведших к настоящему управленческому хаосу, и других тяжких грехах[5].

Для самого Н. С. Хрущева все это оказалось настолько неожиданным, что поначалу он повел себя в привычной манере — достаточно самоуверенно и нагло — и, постоянно перебивая выступающих, бросал язвительные реплики в их адрес. Однако вскоре ему стало ясно, что все заранее предрешено, что все члены высшего руководства выступают единым фронтом против него, и он сразу сник. Ситуацию не помогло сгладить даже примиренческое выступление «старого лиса» А. И. Микояна, который предложил оставить за Н. С. Хрущевым хотя бы один из занимаемых им постов. Но все были решительно настроены на полную отставку Н. С. Хрущева со всех его постов, поэтому Н. В. Подгорный и А. Н. Шелепин даже оговорили «президента» страны, занявшего этот пост ровно три месяц назад. Когда же самому Н. С. Хрущеву стало окончательно ясно, что он проиграл, то после завершения дискуссии, уже за пределами данного заседания, театрально прослезившись, он заявил своим коллегам по Президиуму ЦК, что бороться с ними не будет, выступать на Пленуме ЦК тоже не будет, почему-то извинился только за «свои грубости по отношению к товарищам» Д. С. Полянскому и Г. И. Воронову и попросил написать за него заявление об отставке с любой подходящей формулировкой, которое он сразу подпишет. Как уверяет С. С. Войтиков[6], по поручению Президиума ЦК такое заявление, «не отходя от кассы», написал секретарь ЦК Л. Ф. Ильичев, а Н. С. Хрущев тут же его подписал и покинул, как оказалось, навсегда заседание высшего партийного ареопага. Вместе с тем в Российском государственном архиве новейшей истории (РГАНИ) хранится подлинный автограф заявления Н. С. Хрущева[7], поэтому в данном случае С. С. Войтиков не прав. Вероятнее всего, Л. Ф. Ильичев действительно написал такое заявление, но Н. С. Хрущев его переписал своим размашистым и явно нервозным почерком и подписал.