А где он сам-то, Петр?
Нина обошла стол справа, снимая с плеч эту жуткую Владикову хламиду.
Петр полулежал на полу, на ковре, усеянном зелеными еловыми иглами и яркими пятнышками прошлогоднего конфетти. Он полусидел-полулежал в неловкой позе, привалившись плечами и затылком к дивану. Глаза его были закрыты. Наверное, он только что задремал, сморило его, бедного. Немудрено, тут и стоя заснешь. Он так вымотался, столько пережил за эти сутки…
Он устал. Он выбился из сил, устал, уснул, бедный оловянный Солдатов.
Тихо, бесшумно, крадучись… К нему, вот сюда, рядом с ним… Я тоже устала.
Я тоже стойкая, но я тоже устала.
Нина опустилась на ковер рядом с Петром, повторив в точности его позу, привалившись затылком к мягкому диванному сиденью. Он совсем рядом, вот он. Нина помедлила — и решилась. Положила голову ему на плечо, коснулась щекой тихо, так, чтобы он не проснулся. Теперь он совсем близко, рядом его подбородок, сомкнутые губы, резкие крылья крупного носа.
Спи, оловянный. Я тоже оловянная. Я — стойкая оловянная принцесса на бобах.
Спи. Как тихо! Пестрый бумажный сор прилип к ногам — конфетти, серебристые нити серпантина, блестки… Мы купим новые. Кто это «мы»?
На соседней улице мечется по пустой квартире твой разъяренный муж.
Кто «мы»? Тепло его плеча, впалая смуглая щека, а твоя щека, Нина, — у расстегнутого ворота его рубашки. Верхняя пуговица вот-вот оборвется… Надо пришить.
А Дима?
«Петр относится к вам очень серьезно. А вы, Нина? Вы можете ответить ему тем же?»
Могу. Да, могу. Хочу. Я могу ответить ему тем же.
А Дима?
Петр проснулся, открыл глаза. Увидев Нину, не удивился. Не сказав ни слова, притянул ее к себе, обнял. Ничего не говоря, ничему не удивляясь, целуя ее, как будто так было всегда, из года в год, изо дня в день, — Петр открывает глаза, он просыпается, а Нина — рядом, она не спит, смотрит на него, знает, что он сейчас обнимет ее левой рукой, пытаясь правой дотянуться до подушки, лежащей в углу дивана.
* * *
— Знаешь, что это за стул?
— Стул?
— Вон тот, на который приземлились твои… как бы это…