День прошел, а Маравильяс не появилась. Уже в сумерках Далмау пересек рельсы и направился к расположенному поблизости кладбищу Побленоу, шагая по темным проселочным дорогам при свете огромной полной луны, которая, казалось, и сияла для того, чтобы вселять бодрость в сердце путника. Он знал, что возле кладбища тоже есть скопление хижин, убогих, как и в Пекине, но там он надеялся найти таких же отверженных, выброшенных из жизни, как он сам. У троих нищих, что сидели у потухающего костра, он выпросил какую-то корку, на которую не решился взглянуть и которую проглотил, стараясь не ощущать вкуса. Вода для питья была грязная, степлившаяся. «От такой водицы и чесотка пройдет!» – засмеялся бродяга, протянувший ему колотый стакан с этим пойлом. Из бутылки, к которой все прикладывались, ему хлебнуть не предложили, да он и не просил, а когда все уснули, вернулся в свои заросли тростника.

На следующее утро Далмау чуть не упустил trinxeraire, так неожиданно она появилась. Едва успел выйти из зарослей.

– Я думал, что твой брат мертв, – сказал вместо приветствия, показывая на Дельфина.

Обоих trinxeraires вид Далмау, казалось, не удивил.

– С чего это? – вяло поинтересовалась Маравильяс.

– Ты мне сама говорила.

– Нет, – возразила девочка. – Вот он. Послушай, – обратилась она к Дельфину, – ты мертвый?

Мальчишка пожал плечами и скорчил дурацкую рожу, которую Далмау хорошо знал: мол, это меня не касается. Далмау помотал головой: снова вранье, глупое и нелепое. Засомневался, стоит ли просить помощи у сумасшедшей девчонки, которая то убивает братца, то воскрешает, но дело сделано, он уже обнаружил себя.

– Рад, что он жив, – заключил Далмау. – Ты должна мне помочь, – тут же попросил у Маравильяс.

Они оглядели друг друга. Маравильяс глаз не сводила с чесоточных волдырей и тех мест, которые Далмау расчесал, а Далмау убеждался, что жизнь по-прежнему безжалостна к тысячам детей, оставленных на произвол судьбы, для которых весь город – домашний очаг. Маравильяс так и не выросла, не пополнела, не напиталась жизненной силой.

– Что мы с этого будем иметь? – вмешался Дельфин. – Что у тебя есть? Мы знаем: тебя даже Господь Бог ищет.

Вот что пробуждало интерес в trinxeraire, как и семь лет назад, на фабрике изразцов, когда он предупредил, что рисовать сестру голой обойдется дороже.

– У меня ничего нет. – Далмау развел руками, показывая свою бедность. – Но когда все уладится, как я надеюсь, моя мать и моя… невеста, – рискнул он произнести, а Маравильяс притом чуть вздрогнула, – вам хорошо заплатят. Наверняка.