О Маравильяс они заговорили еще в поезде, на пути в Барселону.

– Не знаю, что бы с нами было, – призналась Эмма, – если бы она не вмешалась; девчонка меня предупредила, что тот сукин сын из Пекина собирается продать тебя… но она же и украла рисунки, на которых я позирую голая.

– Да, это – натура противоречивая, взбалмошная, – посетовал Далмау, взмахнув рукой. – Но если бы она не продала те рисунки обнаженной натуры, их бы сейчас выставили в галерее, и что тогда?

– Думаешь, меня бы это задело? – усмехнулась Эмма. – Я там была настоящей красоткой. Мне бы хотелось их сохранить. Как ты думаешь, она еще жива?

– Кто, Маравильяс?

– Ну да.

– Нет. Конечно нет.

Мысли Далмау, пока он отвечал, устремились к Маравильяс. Она умерла, несомненно. Таким пасынкам судьбы, тысячами скитающимся по Барселоне, не светит долгая жизнь.

Теперь, поглядев на портрет trinxeraire, который нарисовал в молодости, стараясь уйти от боли, вызванной гибелью сестры и разрывом с Эммой, он повернулся к ней и к галеристу Сабатеру, медленно, будто под гнетом воспоминаний. Эмма показала ему старые, пожелтевшие листы описи.

– Смотри, здесь значится швейная машинка, – ткнула она пальцем в страницу.

Далмау взмахнул рукой, давая понять, что не желает видеть документы, приводящие на память трагические события прошлых времен.

– И теперь они хотят, – обратился он к галеристу, – чтобы я подтвердил авторство всех неподписанных работ, включая рисунки.

– А вот маленькая наваха, – продолжала Эмма, не слушая, что говорит муж.

Далмау, забыв о галеристе, ласково улыбнулся ей.

– И вечное перо с золотым колпачком. Ручка моего отца…

Голос у Эммы пресекся, и Далмау обнял ее за плечи. Скверные были дни, когда приставы описали имущество и мать с Эммой и маленькой Хулией вынуждены были делить квартиру с Анастази и его семьей.

Педро Сабатер выждал несколько секунд, прежде чем вернуться к теме, из-за которой они здесь собрались.

– Именно так. Они хотят, чтобы вы подтвердили авторство этих работ, – заявил он. – Если вы это сделаете, их цена возрастет.