Переехав же французскую границу, он отмечает: «При въезде в город ошибла нас мерзкая вонь, так что мы не могли уже никак усомниться, что приехали во Францию. Словом, о чистоте не имеют здесь нигде даже понятия, — все изволят лить из окон на улицу, и кто не хочет задохнуться, тот, конечно, окон не отворяет»[419]. Улицы здесь узки, в Лионе «самая большая не годится в наши переулки, а содержатся скверно»[420] [Явное преувеличение — центральные улицы Лиона в XVIII веке были не у́же, чем в тогдашней Москве]. В самом центре города «французы изволят обжигать свинью! Подумай, какое нашли место, и попустила бы наша полиция среди Миллионной улицы опаливать свинью!»[421]. Даже и нравы местной аристократии вызывают осуждение: «Бельё столовое во Франции так мерзко, что у знатных праздничное несравненно хуже того, которое у нас в бедных домах в будни подаётся. Оно так толсто и скверно вымыто, что гадко рот утереть»[422]. В Италии — того хуже. Нищета, «на земле плодороднейшей народ терпит голод»[423]. Вокруг «весьма много свинства». А именно: «полы каменные и грязные, бельё мерзкое, хлеб, какого у нас не едят нищие, чистая их вода то, что у нас помои»[424].

Вдобавок ко всему Россия оказывается куда более свободной страной, нежели Италия. В Петербурге и Москве свободно читают Вольтера, Дидро, Руссо, а в Риме всё это строго запрещено. Короче, вернувшись на родину, русский путешественник приходит к твёрдому выводу, что «в Петербурге жить несравненно лучше»[425].