«смелости и решительности тактического замысла сражения»
«не понимал сущности морской войны, искусства ведения морского боя»
«Присутствует прекрасная форма изложения, причём заимствованная из известного «сигнала» Нельсона, одержавшего победу при Трафальгаре, но отсутствует главное — замысел флагмана»
Победа в Синопском бою была одержана просто потому, что проиграть его при имевшемся соотношении сил было совершенно невозможно. Один из ветеранов Крымской кампании, адмирал И.Ф. Лихачев напоминал: «Наша эскадра была вдвое сильнее неприятельской материально и, конечно, в несколько раз сильнее её в нравственном отношении. Следовательно, особого «геройства» тут не представлялось, и «свет» этим «удивлён» так же быть не мог»[471].
«Наша эскадра была вдвое сильнее неприятельской материально и, конечно, в несколько раз сильнее её в нравственном отношении. Следовательно, особого «геройства» тут не представлялось, и «свет» этим «удивлён» так же быть не мог»
Ещё более категорично высказывался Ф. Энгельс: «Победа при Синопе не доставляет славы русским. В то же время турки сражались с почти неслыханной храбростью, ни один корабль не спустил флага на протяжении всего боя»[472]. Во время битвы город Синоп был превращён в руины, а лучший из российских линейных кораблей 120-пушечный «Ростислав» получил серьёзные повреждения и был отведён в Севастополь на ремонт (иностранная пресса даже писала о его гибели).
«Победа при Синопе не доставляет славы русским. В то же время турки сражались с почти неслыханной храбростью, ни один корабль не спустил флага на протяжении всего боя»
В Западной Европе сообщение о Синопском бое вызвало массовое сочувствие к туркам, подвергшимся атаке у собственного побережья. Особенно острой критике подверглось британское адмиралтейство, поскольку находившийся в Чёрном море английский флот ничего не предпринял для защиты Оттоманской эскадры. После Синопа вступление Британии в войну было уже неизбежно — кабинет министров не только должен был заботиться о политических и экономических интересах империи на Востоке, но и находился под сильнейшим давлением общественного мнения, настроенного крайне антирусски.
Тон британских газет напоминал позднейшую риторику времён «холодной войны». То, что происходит в Крыму, писал «The Economist», — не просто столкновение держав, это конфликт «между несовместимыми между собой принципами народного самоуправления и самовластья»[473]. О том, насколько соответствуют этим замечательным принципам союзники Великобритании — Оттоманская Турция и далеко не демократический режим Наполеона III во Франции, лондонские газеты предпочитали не вспоминать. «The Spectator» гордо сообщал в 1856 году про «волю народа к войне, единодушие нации, которая во имя общей цели готова отбросить в сторону все межпартийные разногласия и различия интересов. Мы преодолели наши прежние иллюзии относительно России; мы научились ценить дружбу наших верных союзников»[474].