2. Законы художественного процесса. В соответствие тем фазам, которые замечаются в развитии науки, и в процессе развития искусства есть также некоторые определнные периоды. Его возникновение обнаруживается тем, что к создаваемому по необходимости (могила, оружие, домашняя утварь, жилище) человек начинает прибавлять красивое или через изображение на нем (необходимом) того, что ему нравится в природе, или через придачу каких-нибудь линий и очертаний, им самим выдуманных. Если принять во внимание, что были находимы орудия из костей животных, уже теперь исчезнувших, на которых сохранились следы этих линий, произвольных или подражающих природе, то мы должны будем отнести начало искусства к той же глубокой древности, к которой мы относим и начало языка. Человек стал искать «украшения», как только он перестал быть животным, и это яснее, нежели что-либо другое, показывает глубокую внутреннюю потребность искусства, тесное и неразъединимое родство его с человеческой душою. Именно то, что сверх необходимого, что не для нужд среди нужного, и составляет отличие человека от животного, – грань, через которую никогда не переступит последнее, особенность, от которой не ранее откажется первый, как тогда только, когда с него исчезнут последние черты человеческого образа. Как ни грубы эти первые изображения и как ни малы они, в них искусство уже столь же существует, так же действительно и реально, как и в самые высшие моменты своего проявления, какие только знает история. Раз из созданного человеком есть что-либо, что ценится им независимо от того, из чего, чем и для какой полезной цели сделано, но только потому одному, какое очертание имеет, – искусство уже есть как особенное явление. Этот первый и самый продолжительный период оканчивается, и искусство вступает в новую фазу, когда изображение красивого освобождается от связи с необходимым: красота сознается в своей отдельности, ее созерцание становится самостоятельною потребностью, искусство, как ее воплощение, выделяется в особенную ветвь человеческого творчества и мир прекрасных вещей отделяется от мира полезных вещей. Третий период для искусства наступает тогда, когда те частицы красоты, которые, повинуясь тайному влечению, человек подмечал в природе и соединял в своих произведениях, – он сознает как только сходное с тем прототипом ее, который скрыт в его собственной душе. К этому сознанию приводится он и безотчетным, но не обманывающим чувством, и мыслью, что есть же что-нибудь, сравнивая с чем находимое в природе он одно признает прекрасным, а другое безразличным, и среди самого прекрасного – одно в более высокой степени, другое – в меньшей; наконец – и это уже преддверие к открытию – в нем укрепляется убеждение, что есть некоторое и мерило красоты, и источник ее, и в нем именно скрытое, когда находимое в природе он может улучшать еще, так что в его созданиях несколько измененное оно (находимое в природе) становится более красивым, чем изображенное без изменения. Почувствовав это, человек перестает подражать природе, но во взятом из нее как материале начинает выражать красоту, в нем самом заключенную. Это период чистого искусства, не только свободного, т. е. не связанного с полезным, но и самостоятельного, т. е. независимого от изображаемых предметов, но исходящего из первоисточника, присущего изображающему и от него неотъемлемого. Наконец, четвертый и последний период в развитии искусства есть период осложнения его всеми другими видами человеческого творчества – идеями философии, стремлениями политики, чувством религиозным; пока, осложненное, оно не превращается мало-помалу только в осложняющее – такое, где уже не красота проникается иными чертами, но иное проникается чертами красоты. В этом последнем фазисе искусство становится снова тем, чем было в первом фазисе, – миром полезных вещей, которые украшены; и как там возникло оно, как бы пробиваясь сквозь полезное, так теперь исчезает обратно, скрываясь в него, сопутствуя таким образом и появлению человека и его жизни, и их разложению и падению.