— Мы провели невероятную беседу с вашим начальником, — сказала ему барыня Фицджералд.

— Хорошо, — сказал Болэн.

— Об этих диковинах, этих нетопырьих башнях, что вы с ним навязываете.

— Я лишь простой плотник, — сказал Болэн.

— Мистер Кловис говорит, вы оправляетесь в Ки-Уэст, — сказал Фицджералд, неестественно воодушевленный тем, что способен об этом объявить.

— Это для меня новость.

— Ага, — ухмыльнулся Кловис, — так и есть. Вы к остальному готовы?

— Готов.

— Я их прижал на двадцать кусков: одна башня и только одна. Естественно, это будет наш шедевр. — Известие Болэна порадовало; хотя ему было мучительно, что Кловис эдак доверительно разговаривает при Фицджералдах. — Одна загвоздка. Там нет летучих мышей. Придется нам привезти своих. Единственная тонкость. И вы слышали меня про двадцать кусков.

— Да. — Болэн поморщился. Они беседовали так, будто в комнате, кроме них, никого не было.

— Видали б вы те двухстраничные телеграммы, что я им туда впихивал. Вы этого не знали, но я сочинял эти чертовы запросы на дне того ручья. И видали б мой литературный стиль. Прямо из того авантюриста Уильяма Биби^{161}, по чьим стопам под водой мне всегда очень хотелось пройти сквозь атоллы Микронезии.

— Вы о чем это, к дьяволу, толкуете?

— О двадцати тысячах долларов, — сказал Кловис, — и том, как мы их получили.

Примерно когда стало очевидно, что Болэн не только вскоре очистит территорию, но и, быть может — хотя Фицджералдам очевидно это не было, — прихватит с собой Энн, Камбл начал составлять причудливый набросок собственных планов: всё к тому, чтобы задать себе вопрос, желает ли он отправиться в Исправительное Учреждение Оленьего Приюта, а там заняться изготовлением номерных знаков для автомобилей или нет, и это — ради удовольствия задвинуть Николаса Болэна на подобающее тому место и, неким окончательным манером, проучить его навсегда. Вопрос такой в конечном счете вытекал из фантазии о том, как сам он выскакивает из низкого, густого кустарника, выносится из этих кустов почти невидимо на полной своей скорости, дабы двинуть Болэна по башке чем-то плотности, сопоставимой с круглым бойком молотка, чего будет довольно, чтобы Болэн не поднялся с этого места ни на чем, за исключением носилок для усопших. Он хихикнул от мысли о Болэне, плавающем в мозгах и цереброспинальной жидкости. ПсМ^{162}, если считаешь, что его заслужил, поскольку все в свои руки тут берет Господь! Бренн был пареньком набожным.

Облегчение, полученное Камблом от того, что он разработал схему действий, позволило ему насладиться, как некогда всегда с ним бывало, своим флигелем. На полке рядом с «Моторолой» лопался от маков синий цветочный горшок — их высадили прямо из пакета «Бёрпи»^{163}. Для этого потребовалась нежная любовная забота! Его открытки, ковбойская бумага для письма, электрический хлыст для скота, облегающие солнечные очки, «винчестер модель 94» калибра 30–30^{164}, купальный костюм (модели Роже Вадима^{165}), грыжевой бандаж «Абсорбина-мл.»^{166} и детекторный приемник «Филмор» с рамочной антенной^{167} — все они были аккуратно выставлены в бездверном чулане рядом с телевизором. Его ременная пряжка из «4-Эйч»^{168}, игральные кости из ангорской шерсти, деньрожденные открытки (30) от бабушки и каталоги причудливой галантереи лежали на комоде рядом с дедушкиной конфедератской пилоткой и прабабушкиным ночным горшком твердого фарфора, из которого он съел несказанный тоннаж протравленного зерна и круп с фабрик Бэттл-Крик, Мичиган^{169}.

А на стенах было множество табличек из лакированной сосны, украшенных девизами. И были там снимки подружек, призов из кегельбана, пришпоренных тачек, дохлого орла, распяленного на броском капоте «бьюика-роудмастера»^{170}. В верхнем правом ящике комода под армейскими носками хранилось множество нечетких снимков щелки Энн. Подсмотренная из-под пола бани бесстрастным глазом «полароида», сама по себе она казалась маленькой, неотчетливо тревожной птичкой, не сильно отличающейся от крохотного извода американского орла, лежащего на капоте «бьюика-роудмастера»; во всяком случае, тревожной для Камбла, кто, будемте честны, никогда толком не понимал, как к ней относиться. В чем прок делать много снимков этой клятой штуковины, если ее не потрогать?

Кровать была просто кроватью. Стулья — лишь компашкой стульев. Имелся параболический обогреватель с черно-белым фабричным шнуром. Обычнейшая компашка окон — ну, всего четыре; но они, казалось, занимали всё вокруг. Одно располагалось близко от двери и сегодня обрамляло пылающую красную харю несчастного Дьюка Фицджералда.

— Выдьте-ка на минутку, Бренн.

Внутри находился лишь один Бренн Камбл, и тот вышел.

— Сэр?

— Неужто вы ничего не можете?

— Он не дал мне возможности.

— Дал позавчера ночью. Я обнаружил вас в нокауте у него на пороге.

— Меня подло подбили, сэр.

— Ну, Камбл, а я думал, у вас в этом свой интерес имеется.

— Сэр?

— Я имею в виду, что не знаю, отдаете ли вы себе отчет, к чему он ее принуждает.

В главном здании упала и еле слышно разбилась тарелка.

— О, еще как отдаю, сэр, — твердо сказал Камбл, — я их за этим видал.

Фицджералд неистово замахал руками у себя перед носом.

— Бога ради, Бренн. — Тот опустил взгляд на свои сапоги, вспомнил, как взмывает Орион, как хлещут деревья.

— Я их видел, сэр.

Как ни отвратительно, Фицджералду явился мучительный образ Болэна в виде исполинской игуаны или варана, вплоть до трепетного горла, в гоне, над смутной сливочностью Энн. Внезапно из обобщенной этой эротики он вновь оказался в зиме 1911 года — лежал на своем «Ловком летуне»^{171} на горке в Экроне, изобретательно противостоя летучему клину голых женщин. Он вспомнил их резинистое столкновенье, женщины корчились и визжали под его полозьями.

— Камбл, это грубо. Химия… меняющиеся времена… Господи, я не знаю.

— Но работу я выполню, сэр.

— Ох, Бренн, я очень на это надеюсь. Это то, что ему причитается.

— Голову себе этим не забивайте, сэр. Он свое получит. — Камбл принялся немного похмыкивать, расчувствовавшись от того, что объявил, хоть и в столь завуалированной манере, свою тягостную верность. У него нет родни, и никто его не любит. Придется обходиться вот таким.

— Энн, — сказала ее мать, — ты не задержишься на минутку?

— Задержусь, конечно, мама. Ты никогда…

— Я знаю, что утомляю тебя и, быть может… старовата. — Улыбка. — Но лишь на сей раз.

— Ты никогда не хочешь, чтобы я оставалась! Ты постоянно меня прогоняешь после еды. «Чего б тебе не пойти?» — всегда говоришь ты! Мне бы очень хотелось посидеть и минутку поговорить, елки-палки!

Барыня Фицджералд от всего этого отмахнулась — вся эта наглость, все это пугающее подростковое что ни попадя, вся эта химия.

— Я намерена сделать тебе предложение.

Маленькая бороздка, пока всего одна, между клиновидными бровями; деликатно нарумяненная носопырка, сузившаяся от серьезности заявляемого. Энн пришла в отчаянье. Я же всего лишь ребенок, подумала она, я хочу нестись во весь опор; а не вот это вот с бумагами. Она задалась вопросом, что это вообще могло бы означать, чувствуя, как химикаты ее вскипают в горлышке пирексной мензурки. Но старая дама выглядела спятившей, уже доставая красный виниловый портфель с именем своего юриста, Д. Шёвка, Адвоката-Консультанта, золотым штампом по ручке. Извлеклись бумаги, деловые бумаги, девонька; бумаги, при помощи которых барыня Фицджералд планировала создать серьезное препятствие для Николаса Болэна.

— Они не только для тех, кто лысеет, — сказала барыня.

— Что это? Что это такое, мама?

— Банк париков! Банк париков! — Знаменитый ляпис-лазоревый посверк глаз.

— Ох.

— Ты сказала «ох».

— Вообще-то да.

— Интересно, сказала б ты «ох» в некоторых обстоятельствах, какие я принуждена была себе представлять.

Гномический тон обеспокоил Энн.

— Может, я бы сказала нечто совсем иное, мама.

— Интересно, сказала б ты «ох», будь ты секретаршей на полставки в банке в Уайандотте, которая спустила всю декабрьскую зарплату на взбитый шиньон блондинки — его она хранила все лето и решила обновить лишь на Балу пожарных в ноябре, но обнаружила лишь, что в этом дорогостоящем предмете завелась и процветает колония тараканов и долгоносиков; и вот ты опрыскиваешь его ДДТ, или 2,4-Д^{172}, или «Черным флагом»^{173}, или «Тараканов-Больше-Нетом»^{174}, и все жучки, все тараканы, все долгоносики выбегают, а парик вспыхивает пламенем при самопроизвольном возгорании, и дом, в котором ты и муженек твой — потому что именно так они называют своих супругов, эти люди: муженек, — сгорает вокруг парика, и все, что ты откладывала на черный день, вылетает вместе с закладной, и это конец. Интересно, стало быть, если б ты вот ею была и то был бы твой парик, который ты бы хранила в частном порядке, интересно, тебя, в конце концов, заинтересовал бы охлаждаемый несгораемый банк париков? Или нет.

Тихий голосок:

— Я бы сдала свой парик в банк париков.

— Я ТАК И ДУМАЛА. И мне вот еще что наконец интересно. Мне интересно, если бы хозяин этого банка париков пришел к тебе и намекнул на возможность партнерства, мне интересно, отмахнулась ли б ты от этого, пожав плечиками, с этим своим бестолковеньким личиком, и сказала бы «ох».