Потом, весной 15 г., вновь началсь война. В то время как Силий, по-видимому, покорил лепонтиев и овладел большой частью современной Швейцарии, Друз и Тиберий выполнили задуманное в предыдущем году двойное нападение на ретов и винделиков. Друз вступил в долину Эча; он встретил врага у Тридента и одержал над ним первую победу; потом он поднялся по долине Эйзака до Бреннерского прохода, по одним известиям — постоянно сражаясь, а по другим — без всяких затруднений, а затем спустился к Инну. В это время Тиберий с армией прибыл на берега Консганцского озера и дал на этом озере морскую битву винделикам, укрывшимся на островах. Мы не знаем точно, где и когда встретились оба брата; знаем только, что они вместе прошли через Винделикию, направляясь к Дунаю, что 1 августа они разбили винделиков в битве, в которой командовал Тиберий, и завоевали таким образом южную Баварию, раздвинув границу империи до Дуная,[26] и что затем они со своей армией вступили в Норик, не встретив там сопротивления.[27]
Популярность Друза и Тиберия 15 г. до P.X
Популярность Друза и Тиберия
15 г. до P.X
В Риме, где Друз уже пользовался большой популярностью, известие о победоносном сражении, выигранном у Тридента, возбудило такой энтузиазм, что сенат тотчас декретировал ему преторское достоинство, хотя он не был еще избран на эту должность, и поставил, таким образом, молодого генерала вне конституционных законов.[28] Но энтузиазм к обоим молодым людям еще более возрос, когда узнали о покорении Винделикии и полном успехе экспедиции. Проснулись все надежды, все честолюбивые планы, все сожаления, возбужденные в общественном настроении культом великих умирающих традиций. Вот наконец, в мертвом, выкорчеванном, пораженном молнией лесу, лишенном своей листвы, старый ствол вновь покрывается листьями и цветами и снова приносит плоды! При всеобщем упадке знати одна из наиболее древних аристократических римских фамилий, фамилия Клавдиев, дает республике двух людей, достойных былой славы, которые, не достигнув еще тридцати лет, дали доказательства энергии, ума, чистоты нравов, которых тщетно искали в прекрасных дворцах и среди громких имен Рима.
Прославление Горацием победителей
Прославление Горацием победителей
Общество не замедлило увидать в Друзе и Тиберии то возрождение исторической знати, которого так горячо желали для благосостояния республики; радость, изумление, энтузиазм были столь велики, что Август просил Горация прославить в своих стихах это счастливое событие. И Гораций, отказывавшийся прославлять подвиги Августа и Агриппы, на этот раз согласился. Польстило ли ему это приглашение Августа, который, избирая его, признавал его, таким образом, национальным поэтом после смерти Вергилия и рекомендовал, так сказать, вниманию публики, столь сдержанной до сих пор по отношению к этому полугреческому поэту из Венузии? Или он увлекся надеждой, всегда теплящейся в сердце всякого поэта, невольного врага толпы, сделаться популярным, подобно Вергилию, обратившись к национальному сюжету? Остается, во всяком случае, фактом, что он написал две оды в сто двадцать восемь стихов: одну в честь Друза, другую в честь Тиберия. В первой он рисует Друза, нападающего на ретов и винделиков:[29]
Тот, кто утверждает, что Гораций был придворным поэтом новой монархии, не увидит в похвале обоим братьям ничего, что увеличивало бы недавний престиж династии; напротив, в них виден цвет доблести, возродившийся на старом стволе аристократической традиции, пораженном столькими революциями; там видно олицетворенное в Августе живое доказательство аристократической доктрины, древняя римская семья, в которой добродетели переходили от отца к сыну путем наследственности и воспитания:
Гораций, подобно многим современным писателям, оправдывает аристократию биологическими аргументами о потомстве и наследственности, хотя они грубее тех, которыми пользуются теперь ученики Дарвина. Но одной наследственности недостаточно даже для Горация: если аристократия — закон природы, то отчасти она и результат воспитания и традиции, органом которых являете семья:
Таким образом, уступая желанию Августа, самый знаменитый поэт той эпохи прославлял подвиги, совершенные в Винделикии, и новую славу одной из наиболее древних фамилий римской аристократии, которой были не Юлии, а Клавдии.
Ода в честь Тиберия 15 г. до P.X
Ода в честь Тиберия
15 г. до P.X
Ода в честь Тиберия менее философична и более описательна. Ода Гораций объединяет в ней заслуги Тиберия и славу Августа; к последнему он и обращается прежде всего:
Напомнив потом вкратце войны Друза, он пространно, несколько риторично, но в то же время красочно описывает Тиберия, сражающегося подобно гомеровскому воину:
Затем он сравнивает его с Авфидом, увеличенным дождями, и напоминает, что 1 августа, день победы Тиберия над винделиками, был также годовщиной того дня, когда Август вступил во дворец, покинутый Клеопатрой. В конце он опять возвращается к отчиму молодого героя и прославляет в Августе величие и могущество Рима:
Глава II Великий кризис в европейских провинциях
Глава II
Великий кризис в европейских провинциях
Восстание лигуров
Восстание лигуров
Обе оды имели громадный успех. Даже критики, выказывавшие восстание такую суровость по отношению к метрике и лирике Горация, объявили себя побежденными.[35] Впервые одинокий писатель был голосом всей Италии. К несчастью, также в первый раз, он, обычно столь остроумный и проницательный, написал много глупостей. Август должно быть, улыбался, читая в последних строфах оды к Тиберию, что Галлия не боится смерти и что гордые сикамбры положили оружие в удивлении перед Августом. Обе оды были прекрасны, но показывали, что Гораций ничего не понимал в событиях, происходивших по ту сторону Альп, а публика понимала это еще менее.
Действительно, в то время, как реты и винделики только что были покорены, а Гораций в своих стихах так легко заставлял пасть на колени все народы перед Августом и величием Рима, лигуры приморских Альп подняли восстание [36] и увлекли за собой часть подданных Коттия.[37] Это было началом новой войны, которая, не будучи опасной, была трудной и дорогостоящей, главным образом, /вследствие отсутствия дорог. Войска, чтобы напасть на восставших в их глубоких долинах, должны были двинуться по старой дороге, которая из Дертоны (совр. Tortona), через Aquae Statiellae (совр. Aquae) шла через горы до современного Вадо и, проходя после Вадо по морскому берегу, доходила до Нарбонской Галлии. В 43 г. Антоний прошел по этой плохой дороге с остатками армии, разбитой под стенами Мутины; но времена очень изменились, и солдаты были уже другие. Нельзя было более посылать легионы с их тяжелым багажом по таким плохим дорогам.[38] Таким образом, этой обширной империи, неизмеримое могущество которой прославлял Гораций, было очень трудно, вследствие недостатка дорог, подавить мятеж варварских племен, разразившийся на самых границах Италии. Август был принужден просить у сената необходимых средств для исправления дороги и заняться этой работой.
Умиротворение Востока
Умиротворение Востока
Несмотря на это затруднение гордость и дерзость лигуров, конечно, не заботили бы Августа, если бы все народы и реки, упомянутые Горацием, действительно слагали свою покорность к его стопам. Август, напротив, несмотря на прекрасные стихи Горация, видел, что положение империи значительно изменилось по сравнению с тем, что было двадцать лет тому назад. Тогда главной угрозой империи был Восток: на Востоке города периодически восставали и производили каждый раз резню римских граждан; на Востоке постоянно отлагались крупные и мелкие государства, находившиеся под протекторатом Рима; на Востоке горцы в своёй дикой независимости угрожали римскому владычеству на равнине и александрийский двор плел свои коварные интриги; на Востоке же грозили границам наиболее страшные враги — парфяне. Но в течение двадцати лет все эти затруднения исчезли, и, когда к концу 16 г. Агриппа прибыл с Юлией в Азию, парфяне были совершенно спокойны, нисколько не думая воспользоваться разразившимися в западных провинциях войнами с целью отнять Армению. Напротив, значительная партия среди них стремилась к дружбе и даже союзу с Римом. При дворе была царская наложница, прежняя италийская рабыня, подаренная Фраату Цезарем, которую Иосиф называет Тес-мусса, настоящее же имя ее, судя по надписи на одной монете, было Тея Муза.