Главный вход перемыкала громадная подковообразная арабская арка в полвысоты самой башни. А на замковом камне этой арки была высечена исполинская рука. Мало того. Замковый камень над порталом был украшен парным изображением огромного ключа…

Ламанча, конец XVI века

Ламанча, конец XVI века

— Дорогая Антония, что случилось с вашим дядюшкой? — обратилась как-то вечером к своей молодой хозяйке ключница дона Алонсо.

— Что вы имеете в виду? -

— Я имею в виду только то, что дядюшка ваш, а мой хозяин, уж слишком много времени проводит у себя в кабинете за книгами.

— Ох, и не говорите, — вздохнула Антония.

— Я вообще не понимаю, какой в них, в книгах этих, прок. Мне уже пятый десяток пошел, не девочка все-таки, жизнь знаю. И заметьте — все эти годы прожила без грамоты. Ей-богу — ни одной буквы не помню. Да и не нужна мне эта самая грамота. На кой она к лешему?

— Нет. Так нельзя, — решила робко возразить племянница, считавшая себя образованной. — Грамота нужна.

— Э-э! — отмахнулась, было, собеседница.

— Грамота нужна, — настаивала Антония, — но в меру.

— В меру! — передразнила ключница. — Я так скажу: из всех написанных книг существует только одна, в которую имеет смысл иногда заглядывать.

— И какая же? — снисходительно поинтересовалась Антония.

— Библия — вот какая. Да и ту читать необязательно. Ее нам все равно каждое воскресенье в церкви пересказывают.

Здесь ключница не сдержалась и икнула, а затем добавила:

— Причем подробно пересказывают. Вот так.

Воцарилась тяжелая пауза. Против такого аргумента возразить было трудно.

— Вы опять к той початой бутылке прикладывались, да? — строго, тоном хозяйки, поинтересовалась прямая наследница дона Алонсо.

— Тоже мне беда, — нехотя оправдывалась ключница. — Я женщина свободная. Мне замуж не идти, и приданого не собирать.

— Вы на что намекаете, а?

— Вся радость в стаканчике, — не обращая внимания на замечание племянницы, продолжала дородная ключница, чувствуя при этом свою абсолютную правоту. — Вся радость в стаканчике, а вы попрекать. Не по-христиански это, вот что я вам скажу.

— А я и не попрекаю.

— Нет попрекаете.

— Хорошо, пусть попрекаю, но начали мы с вами с книг.

Племяннице недавно стало известно, что ее дядя продал несколько десятин пахотной земли за какие-то рыцарские романы.

— Ну, хватану я стаканчик другой, третий — велика беда, не унималась ключница, сев на любимого конька. И что с того? Я ж не книги читать сяду? Я так скажу: простым людям, добрым прихожанам, книг вообще читать не след. Библии достаточно.

— Вы это уже говорили, — заметила племянница.

— Лучше б ваш дядюшка, дон Алонсо, вместо того, чтобы книжки читать эти дурацкие, ко мне бы в погребок хоть раз заглянул, — не слушая возражений, продолжала развивать свою тему добрая христианка зрелого возраста. — Мы с ним, считай, ровесники. Мне за сорок, ему — ближе к пятидесяти.

— Это вы на что намекаете?

— Да так, к слову, — улыбнулась ключница.

— Нет уж — договаривайте.

— Да не бойтесь, не бойтесь. И в мыслях у меня не было, чтобы вашего долговязого дядюшку на себе женить. Во-первых, клопы. Как представишь себе брачное ложе, кишащее этими тварями, так замуж сразу расхочется.

— Ну, а во-вторых?

— Я у сирот приданого не отбираю — вот что!

В комнате воцарилась тяжелая пауза, после которой последовал глубокий вздох, лишь отдаленно напоминающий знаменитый Прощальный вздох мавра. Затем ключница продолжила:

— Просто скучно одной — вот и все.

Пьяная слеза покатилась по щеке, упала на пол и расплылась маленькой лужицей.

— А дядюшка твой, скажу честно, как женщина женщине, мужчина еще ничего — статный, хотя и в летах. Ну, да и это ничего, если бы не книги… В них все зло. К алтарю бы я его не повела, конечно. Про сирот я уже говорила, а вот стаканчик с ним выпила бы… И не один… Но книги! Вот в чем дело. Сжечь их надо — вот что?

В ответ племянница одобрительно кивнула головой и добавила:

— Вот здесь-то грамота и пригодится.

— Как это? — недоумевала ключница.

Не говоря худого слова, племянница пошла на птичий двор, там вырвала у попавшегося ей под ноги и зазевавшегося гуся перо. Гусь даже не сразу понял, что произошло. Так, где-нибудь в кабаке, бывалые бойцы, расслабившись и потеряв бдительность, получают неожиданный апперкот и падают на пол.

Выйдя во двор, племянница из кучи мусора выдернула кусок картона, из которого ее дядюшка несколько дней назад пытался соорудить себе шлем, и со всем этим благополучно вернулась назад, в кухню. Там из старинного фамильного шкафа дева вытащила нож и принялась деловито затачивать свой трофей в виде гусиного пера, чувствуя на себе внимательный взгляд ключницы, с великим трудом пытавшейся понять, что происходит.

Нож оказался слишком большим и оттого страшно неудобным. Перо, наоборот — слишком хрупким и ломким: от роговой основы, как нарочно, отрезалось каждый раз больше, чем требовалось. Наконец через короткое время в руках у племянницы осталось лишь одно оперение, каковое она в сердцах и швырнула в угол.

— Тьфу ты, пропасть, — выругалась наследница дона Алонсо и, перекрестившись, вновь отправилась на птичник.

Ключница смогла догадаться об этом по тому, как дружно закудахтали куры и зашипели гуси. Казалось, туда, в птичник, забрался какой-то голодный хищник и теперь жадно рыскает в поисках добычи. Обитатели удушливого царства перьев, яиц, и помета изо всех сил пытались сопротивляться новому вторжению. Своего без боя никто отдавать не собирался. Домашняя живность с чувством собственного достоинства вступила в войну с хозяйкой, мол, режут нас в определенное время, так? Так. А не когда кому вздумается? Так? Так. Вот и соблюдайте правила, сволочи… Жить всем хочется.

Любительница приложиться к стаканчику решила, что племянница пошла по стопам дяди и что она, ключница, присутствует сейчас при каком-то колдовском обряде. Не случайно же речь зашла о грамоте.

Возня и шум с птичьего двора готовы были переполошить всю округу. Так и самого дьявола не долго было побеспокоить.

Во второй раз поймать гуся, чтобы вырвать у него злополучное перо, оказалось не так просто. Ошалевшая живность со своими сородичами вырвалась из загона во двор и бегала теперь из угла в угол, пытаясь контратаковать и ущипнуть приставучую девицу.

Без боя перо отдавать никто не собирался. Но настойчивость, интеллект и дамская хитрость взяли свое.

Кое-как удалось-таки заточить роговую палочку. С выражением идиотки племянница долго любовалось плодами своих усилий, слегка высунув язык при этом. Затем она достала из шкафа какую-то плошку и, обратившись к ключнице, необычайно вежливо попросила:

— Зачерпните крови, пожалуйста?

А дон Алонсо в это время лежал в полузабытьи у себя в спальне, на своей знаменитой кровати, кишащей противными насекомыми.

После первого своего неудачного выезда со двора в качестве странствующего рыцаря, он получил серьезную травму головы. Его шлем из картона с зелеными подвязками разлетелся вдребезги. Во время свершения очередного подвига Росинант споткнулся, рыцарь упал, и это дало врагам шанс безнаказанно отходить бесстрашного воина палками.

Клопы продолжали кусаться.

Иногда рыцарь поворачивался во сне с боку на бок, и на грязных простынях оставались жирные кровавые пятна от ненароком раздавленных насекомых.

Кровь, о которой так настойчиво просила племянница, была свиной. Ее хранили в специальном чане. После забоя из свежей свиной крови готовили различные деликатесы. Эта кровь и должна была стать чернилами, с помощью которых расторопная племянница собиралась написать донос на своего дядю.

Донос на имя Святой Инквизиции.

Исписанную неумелыми каракулями картонку следовало снести местному священнику доминиканцу, который к счастью оказался близким другом сеньора Кихано, столь неожиданно впавшего в ересь.

Священник вздохнул с облегчением оттого, что исписанная племянницей картонка попала лично ему в руки, а не к кому-нибудь другому. Чтобы соблюсти формальности, лиценциат пригласил в качестве понятого цирюльника, и дело, которое могло принять для сеньора Кихано неприятный оборот, не вышло из рамок близкого круга друзей и родственников.

Аутодафе, таким образом, получилось тайным, можно сказать, домашним и оно имело место непосредственно во дворе дома сеньора Алонсо, который к тому же продолжал находиться в забытьи.

Последствия грамотности племянницы Антонии, таким образом, общими усилиями удалось нейтрализовать. Священник и друг несчастного дона Алонсо хорошо понимал, чем могло обернуться подобное святое рвение со стороны родственницы, решившей заранее побеспокоиться о своем наследстве.

Лиценциату хорошо было известно, что во времена первой инквизиции, еще в эпоху Торквемады, в городах, где не было постоянного трибунала, инквизиторы появлялись наездом. Тотчас по приезде они приглашали к себе коменданта и под присягой обязывали его исполнять все их решения, иначе не только ему, но и всему городу грозило отлучение. В ближайший праздничный день инквизитор отправлялся в церковь и объявлял с кафедры о возложенной на него миссии. Он приглашал при этом виновных в ереси явиться к нему без понуждения, в надежде легкого церковного наказания. Затем на месяц давалась отсрочка на размышление, так называемая «отсрочка милосердия»…