— Может, кто-то показался знакомым?

— Я… совсем никого не рассмотрел… Но… нет. Знакомых не было.

— Они были в масках?

— Я не помню… Нет… кажется…

— Хорошо. — Следователь с трудом скрывал свое недовольство. — Хотя бы сколько их было?

— Увы… — помедлив, ответил Антон. — Не заметил…

— Что ж. — Истомин поднялся. — Если что вспомните…

— Да, конечно… — Антон опять опустил веки. — Скажите… а Наташа…

— Она в реанимации. — Истомин посмотрел на него с сочувствием. — Все-таки шестой этаж…

— Это ужасно.

— Как вы думаете, Антон Васильевич, то, что случилось с вами, как-то связано с гибелью вашего стюарда?

— Как? — выдохнул Антон. — Какая здесь связь?

— Я не знаю, — пожал плечами Истомин. — Но два нападения подряд на членов одного экипажа, согласитесь, выглядят подозрительно.

Антон замешкался и неуверенно выдавил:

— Я как-то об этом не думал…

— А я вот задумался. — Следователь остановился в дверях и обернулся к нему. — И буду ходатайствовать об объединении этих двух дел в одно.

— Если вы уверены… что это поможет… — пробормотал Антон.

Она сама не понимала, отчего пошла с Костей, мгновенно откликнувшись на вежливое приглашение попить чайку и обсудить возникшие проблемы. После всего случившегося очень не хотелось ехать домой в одиночестве, да и к родителям, чтобы отвечать на бесконечные расспросы, особого желания наведываться не было. Костя был ей интересен, и любопытство пересилило: ужасно захотелось взглянуть, как живет этот загадочный, держащийся всегда особняком тип.

Динка не хотела признаваться даже себе, что ее больно задело предательство Антона. Значит, он нежился с Наташкой, пока Динка, замерзая, валялась в подмосковном лесу, пока ползла по снегу и плакала от бессилия.

Он ее не искал, он, наверное, даже и не подумал, что она куда-то пропала. Ее могли убить, а он в это время был с другой. Получается, она ничего не значит в его жизни! Наташка для него все, а Динка так — минутное развлечение?

Если об этом все время думать, то можно с ума сойти.

Динка корила себя за жестокость, но ей не было жалко Антона. Вот Наташку жаль: всегда за мужскую глупость и подлость расплачиваются женщины.

Костя открыл ключом дверь и пропустил Динку вперед:

— Подожди, сейчас свет включу.

Но свет в прихожей вспыхнул сам, и перед удивленной Динкой возникла сухонькая бабулька.

— Инна Аполлинарьевна, что ж вы не ложитесь? — ласково спросил Костя.

— А я чувствовала, что ты вернешься, Котик, — прошамкала старушка. — Оладушков напекла.

— Ну зачем вы? — смутился Костя. — Мы в кафе перекусили.

— Ну так чайку попейте, вот оладушки и сгодятся. — Она нацепила на нос болтавшиеся на цепочке очки и пристально принялась разглядывать Динку. — А это кто? Оля? Или Леля? Не припомню…

«Ого! Да наш Котик донжуан!» — подумала Динка.

— Это Дина, — терпеливо объяснил он старушке. — С работы.

— Хорошо, — кивнула она. — Я тогда спать пойду. Ты зверей к себе возьмешь, раз не улетел?

Из-за соседней двери раздавалось радостное повизгивание, кто-то скреб когтями пол, а потом в щель под дверью просунулась рыжая лапа.

Костя распахнул дверь, и в коридор вырвались три лохматых пса, типичные двортерьеры. Они тут же принялись лаять, скакать вокруг хозяина и все пытались упереться лапами ему в грудь и лизнуть в лицо.

— Тихо! — шепотом прикрикнул на них Костя. Он открыл вторую дверь. — Место.

Псы смущенно поджали хвосты и степенно вошли в другую комнату. Следом за ними Костя пригласил туда и Динку.

Она с интересом огляделась. В узкой, длинной, как пенал, комнате стояли тахта, стол, пара табуреток и старый платяной шкаф, трехстворчатый, с потускневшим зеркалом. Напротив тахты вдоль стены лежали на полу три одинаковых мохнатых коврика. Собаки тут же улеглись на них и теперь смотрели на гостью, уложив морды на лапы.

Какой разительный контраст с жилищем Антона! Там все вылизано, все с иголочки, по модным каталогам, а Костя будто нарочно пренебрегает презренным бытом.

— Котик, я чайник поставила, — заглянула в дверь старушка. — Смотри не прозевай.

— Спасибо. Спокойной ночи.

— Это твоя бабушка? — спросила Динка.

— Соседка. Но она мне как родная. Я эту комнату после общаги получил. Одно время хотел купить отдельную, а потом подумал: а Инну Аполлинарьевну куда? Как она одна останется? Ты не возражаешь, если мы на кухне поужинаем? У нас так принято.

— Пожалуйста, мне все равно.

Костя отправился на кухню, повязал белоснежный фартук, заварил чай и переложил со сковороды на блюдо пышные золотистые оладушки.

— О! Еще горячие! Угадала баба Инна.

— А откуда она узнала, что ты придешь? — поинтересовалась Динка.

— О! Она еще не то может! — уважительно отозвался Костя. — Она у нас волшебница. Нет, серьезно, не смейся. Все, что меня касается, она на расстоянии видит. Говорит, что когда оба глаза слепнуть начинают, то открывается третий.

— Интересно.

— Еще бы! Она и о людях на расстоянии все может сказать.

— И обо мне? — испугалась Динка.

— И о тебе говорила. Но велела не рассказывать.

Зачем Костя ее к себе притащил? На «просвечивание» к своей «волшебнице»? Хоть и не верится, но все же… Вдруг эта бабуленция сейчас ткнет в Динку пальцем и велит:

— Ну-ка сумку покажи! Отдавай чужое добро, негодница!

Костя засмеялся:

— Я не любитель чужие тайны подсматривать. Расслабься.

Динка отхлебнула ароматного чаю с чабрецом и мятой, откусила сладкий воздушный оладушек и вдруг почувствовала себя, как в детстве, в тепле и безопасности.

Всюду по стенам были развешаны пучки сушеных трав, что придавало кухне какой-то особенный, сказочный уют.

— Дай вилку, — потребовала Динка.

— Зачем?

— Лапшу с ушей сниму.

Костя во всем был Антону полной противоположностью. Нескладный, он скорее походил на журавля, а не на холеного, сытого кота Антона.

Костя вымыл чашки, постелил на тахте и вопросительно посмотрел на Динку:

— Мы ляжем вместе, или мне устраиваться на полу?

— Вот так конкретно? — растерялась Динка.

— Прямой вопрос — прямой ответ.

— Может, лучше я на полу? — предложила она.

— Не надо, я так и думал.

Костя бросил рядом с собачьими ковриками матрас, устроил изголовье из старой куртки и укрылся пледом.

— Ты не обиделся? — тихо спросила Динка. — Извини, я просто так не могу…

— Все нормально. — Костя вдруг обезоруживающе улыбнулся. — Я не собирался к тебе приставать. Я просто хотел, чтоб ты знала, что можешь на меня рассчитывать.

— Спасибо, — сказала Динка. — Но я лучше как-нибудь сама.

Глава 21

Глава 21

Уже на следующий день экипаж доукомплектовали и поставили в рейс. После небольших перетасовок им выпало лететь в Париж. Из резерва вызвали второго пилота и стюардессу, Костя занял место Антона, стал Командиром экипажа.

Его назначение встретили скептически, а первое, что он сделал в качестве командира, — отрядил Сашеньку и Олега Петровича проведать в больнице Антона и Наталью. Соки и апельсины купили вскладчину.

Посланцы вернулись с неутешительными вестями. К Антону их не пустили, только передачу взяли. А вот Наташке даже фрукты передать отказались. Сашенька со слезами на глазах рассказала, что Наташка в коме и питают ее через трубочки в венах.

Стюардесса, пришедшая на смену Наталье, была странной. Ширококостная, мужеподобная, со скуластым лицом, она никак не вписывалась в «международные стандарты». Говорили, что она недавно переехала из глубинки и в штат ее взяли из жалости — до пенсии чуть-чуть осталось. Но многие уточняли, что жалость тут ни при чем, а просто одним из замов командира авиаотряда был младший брат этой странной стюардессы. И имя у нее было странным: Евлампия.

— Ева, — представилась она, ткнув всем по очереди грубую ладонь для знакомства.

Большего несоответствия между именем и внешним видом трудно было себе представить.

Евлампия-Ева молча курила, а потом буркнула хриплым голосом:

— Ну и бардак у вас тут, прости господи! Гниль!

— Это еще почему? — повернулась к ней Сашенька.

— А потому, что у нас, если б с кем такое случилось, все в больнице дневали бы и ночевали, кровь отдали. А вы сразу в рейс соскакиваете, денег срубить!

— Где это — у вас? — не вытерпел Олег Петрович.

— В Хабаровском авиаотряде.

— Может, вам в Хабаровске делать нечего или врачи неграмотные, — парировал Сашка. — А у нас нет надобности под окнами сидеть, и кровь им не нужна.

Новый второй пилот тоже не произвел приятного впечатления. Седой, весь сморщенный, как печеной яблоко, взгляд какой-то стальной. Он окинул Костю оценивающим взглядом и процедил:

— Ну-ну.

Больше от него никто слова не услышал.

Игорь Игоревич Петраков, самый старший в экипаже, когда-то в молодости летал с назначенным в их экипаж вторым пилотом Ильей Андреевичем Елисеевым.

Радист Петраков прекрасно помнил, как молодой тогда Илья Елисеев собирал вокруг себя сопливых девчонок и рассказывал им, как тренировался в отряде космонавтов. Все знали, что из отряда его отчислили за злостное нарушение режима и дисциплины, но тогда, когда страна знала своих космонавтов в лицо, почетно было хотя бы оказаться чуть-чуть причастным к их славе.

Слишком заносчивым был тогда Елисеев, самоуверенным. Чужая слава вскружила ему голову. Слишком легко брал он на себя ответственность за чужие жизни…

Когда их самолет рухнул за краем взлетной полосы, едва успев от нее оторваться, почти все остались живы. Почти все. Погибла только бортпроводница Ирочка Петракова, молодая жена радиста Игоря.