Арви видит мое беспокойство.
«В чем дело?» — спрашивает.
Объясняю, что скрипело, а причин не вижу...
«Помоги, говорю, разобраться».
А он только смеется и говорит:
«Молчи громче. Ты Гюллинга вез... Он это не в первый раз над молодыми, новыми шоферами шутит. Ставь машину — все в порядке».
«То есть как «шутит», как «в порядке», когда я сам все скрипы слышал?»
А он еще пуще смеется.
«Это Гюллинг сам и скрипел».
«Как? Чем?»
«Да у него одна нога искусственная, протез на шарнирах, он и поскрипел немного, чтобы тебя испугать, проверить твою шоферскую подготовку, не найдешь ли ты ненастоящей причины, не станешь ли ему пули заливать...»
Ну, думаю, хорошо, что не соврал ни про подшипник, ни про диск. А признаться, не хотелось перед самим Гюллингом показаться дураком. В первую минуту соврать хотел: на дифференциал сослаться.
— Гюллинг каждую самую захудалую кузницу в Карелии знает... Все изучил и изъездил,— с уважением говорит Ильбаев.— Достойная личность. Энтузиаст.
И снова летит по прямой дороге — видно вперед на несколько километров наша машина...
— Да, Гюллинг человек заслуженный, — медленно говорит Вильби, не выпуская изо рта трубки. — Из финского рабочего правительства в восемнадцатом году он последним покинул Финляндию. Во время белого террора он в Выборге в канализации шесть дней прятался. Выжидал. Потом уже нелегально перешел в Советскую страну. Это было нелегко.
После его медленной речи в автомобиле снова воцаряется молчание.
Резкий толчок сбрасывает меня с пружинного кожаного сиденья. Я ударяюсь головой в натянутую парусину потолка. Машина останавливается.
Перед нашим «фордом» стоит пустая телега. Пожилой крестьянин ехидно спрашивает Лешу:
— Что, твоя машина лошади моей испугалась?
— Ты должен был уступить мне дорогу,— сердится Леша.
Встречный крестьянин проезжает дальше без лишних слов. На Лешином лице написаны тревога и злость. Он озабоченно говорит:
— Камера сдала. Если бы и не этот дядя, все равно пришлось бы остановиться.
ЧЕСТЬ ТРУДУ
ЧЕСТЬ ТРУДУ
Мы выходим из машины.
Да, пострадали и шина и покрышка...
По очереди накачиваем ручным насосом воздух. Мы уже вспотели, но результатов нашего труда не видно... Камера пропускает воздух.
— Всегда беру с собой и запасную шину и покрышку, а сегодня как назло!..— И Леша смущенно снимает покрышку и начинает возиться с камерой.
Мимо нас проезжает еще одна пустая телега.
Человек, сидящий на ней, приветливо с нами здоровается: — Бог в помощь!
— Сколько осталось до Ялгубы? — спрашивает его Ильбаев.
— Километров шесть.
— Ну, мы пешком дойдем за час,— не обращаясь ни к кому, говорит Ильбаев.
— Зачем пешком? Может, еще исправлю.
Но в этом Лешином «может» слышится нотка безнадежности.
— А сколько от Ялгубы до железной дороги? — продолжает свой допрос Ильбаев.
— Больше двадцати,— нехотя отвечает Леша.
Я же думаю о другом. Вот сейчас проезжий, видя наши хлопоты с машиной, желая нам всяческого благополучия, приветствовал старинной, сохранившей хождение и посейчас формулой приветствия: «Бог в помощь!» Сам он, может быть, колхозник и неверующий. Но выразить свое отношение к нам и нашему делу, да так, чтобы мы никак иначе не могли истолковать, он может только этими словами. И, накачивая шину, я думал о том, как медленно создаются новые языковые формулы.
Мы застряли на тракте, соединяющем районные центры со столицей республики, и поэтому трудно было сосредоточиться на своих мыслях. Вот и сейчас вплелись в них гулкие и нестройные голоса, ведущие незнакомую мне песню.
Навстречу нам продвигалась телега, груженная ящиками. Три возчика шли рядом и нестройно скорее выкрикивали, чем пели. Все они были не совсем трезвы...
— Эй, что везете, ребята? — полюбопытствовал Леша, подымая голову от своей безнадежной работы.
— Русскую горькую! — весело ответил один из возчиков.
И второй добавил:
— Для колхоза «Заря».
Но третий был явно недоволен словоохотливостью своих товарищей.
— Бросьте разговоры со всяким встречным заводить. Тоже — объяснений требует! А к чему объяснять... И так ясно. Третья годовщина колхоза... обязаны вспрыснуть, бесспорное дело... У нас ни в какой церковный праздник сей год прогулов не было, напротив, давали повышенные нормы выработки... А теперь, позвольте, свой, кровный праздник... Трехлетье поворота всей жизни... Постановление общего собрания. Празднуем... Думали, к нашему берегу не привалит хорошего бревна, а вот и привалило... А вы тоже — объясняете! — И он укоризненно покачал головой, глядя на своих товарищей.
— Да,— сказал Леша, углубляясь в работу,— выпить можно по разному случаю, и по-разному пьют люди. Сидели мы как-то в «Маяке» с приятелем, шофером Васей, и к нам за столик подсел американец. Он выпьет стопку, палец перед собой поставит, посмотрит и еще стопку требует. Вася и спрашивает его:
«Для чего ты палец перед носом вертишь?»
А тот в ответ:
«Я пью с толком, свою меру знаю. Ставлю перед глазом один палец, а когда вместо одного три у меня в глазу заиграют, тогда «финиш воркать». Это по-ихнему — кончай работать,— объяснил мне Леша.— Ну, дальше. Смотрю, приятель мой заказывает стопку, заглатывает, сухой корочкой закусывает и начинает у себя перед носом махать всей пятерней.
«А зачем ты всей пятерней машешь?» — изумляется американец.
«А я свою меру, свою силу знаю,— отвечает приятель мой.— Пока пятерню перед носом вижу — пью, а как ничего не увижу — баста! Довольно...»
Снова подъехал воз, на нем сидели рядом благообразная женщина и нарядно одетый мужчина. Доехав до нас и поняв, что мы потерпели крушение, они остановили лошадь. И женщина приветствовала нас возгласом:
— Честь труду!
— Есть, есть уже! — громко сказал я вслух, обрадовавшись новой формуле.— Есть «честь труду»!
— Может, помочь вам? — любезно предложил мужчина.
В его лице было что-то странное, необычайное... Но я не мог сообразить, что именно.
— Да нет.— Леша с отчаянием махнул рукой.— Впрочем, помогите... Вы в район едете. Позвоните в Петрозаводск, гараж КарЦИКа — пусть с первой попутной машиной вышлют шину Алексею Коровину.
— Ладно,— сказала женщина и дернула вожжи.— Позвоню...
Когда они скрылись из глаз, Леша сказал:
— Ну, товарищи, говорят, без хлеба и у воды жить плохо, а насчет машины без шины я вам скажу одно слово: ни с места!
— Это три слова,— педантично заметил Вильби.
— Тут грузовые машины часто ходят. Шину пришлют... Утром рано в городе будете. Идемте в деревню.
— А машина?
— Здесь народ честный, не тронут...
И мы зашагали по пыльной дороге к деревне Ялгуба, в которой у каждого из нас были свои дела... Шли молча. Ильбаев и Вильби досадовали на задержку. У меня же дело было неспешное, и я с удовольствием шагал по дороге, вдыхая чистый лесной воздух. После запаха бензина он был вдвойне приятен.
КАПИТАН ВОРОНИН
КАПИТАН ВОРОНИН
— Вот где только мы переночуем? — сказал Леша.— Впрочем, деревня не Петрозаводск. Повалят где-нибудь за милую душу. Это только в Петрозаводске такие истории случаются, как с товарищем Ворониным.
— Что же это за история?
— А он, знаете, уроженец Карелии, происходит из Сумского посада. После льдины; и всесоюзных почестей и встреч приехал он к нам, попросту говоря, к себе на родину. Давно не бывал. После льдины все интересно. Я его в Маткачи возил, в Косалму, на Кивач, на Сунастрой, в Кондопогу на стройку и на бумажную фабрику. Всюду приветствовали, речи произносили, рабочие и колхозники автомобиль этот самый цветами забрасывали, а мы ведь без предупреждения мчались. В дом отдыха в Маткачи мы во время обеда прикатили. Так повар не растерялся, со всех столов из вазочек цветы вытащил, приветственную речугу загнул и подал букет товарищу Воронину. Тому неловко отказаться, а с цветов, со стеблей то есть, вода струится на его белые брюки. И он, извольте видеть, должен безмолвно стоять и речь повара Федора Михайловича выслушивать. Но только это все было после, а вначале вот какая история проистекла. Какой невыносимый случай. Пришел товарищ Воронин утром в Карельский исследовательский институт.
«Здравствуйте!»
«Здравствуйте».
«Я капитан Воронин».
«Садитесь, капитан Воронин, милости просим».
Стали они по телефонам в редакцию «Красной Карелии», в Совнарком секретарю названивать:
«Капитан Воронин у нас. Капитан Воронин приехал!»
Ну, тут началась суета... Шум. Гром. Радость. Речи...
Не знал я, что у нас в Карелии так много разных цветов.
Я с трудом добился, чтобы меня послали возить капитана. Подкатил я лихо. В Маткачи повезли, оттуда в Косалму. Всюду кормят, ласкают. Все Воронина увидеть хотят, а челюскинка из скромности в уголок машины забилась. Сидит, сердечная. После в городской сад катим. А там общегородской митинг... Улыбки... Люди сияют. Радуются. Мне лично Воронин, между прочим, говорит:
«Ухитрился я все-таки один денек побывать частным, неизвестным гражданином. Большую в этом прелесть нахожу... Хотя есть и мелкие трудности».
Лихо подкатили к саду. Сам секретарь обкома на митинге с Ворониным выступал, а после спрашивают там товарища Воронина:
«Вы, наверное, устали, то есть утомились? Может быть, вас отсюда доставить прямо на место ночевки?»
«А куда?» — задумчиво спрашивает капитан.
«А туда, где в прошлую ночь ночевали».
«Извините за выражение,— отвечает товарищ капитан,— но ночевал я в прошлую ночь у одного честного, славного человека, извозчика, который меня в город со станции доставил».